Хлеб наемника
– Веди, – кивнул я.
Пусть думает, что мы гордые! Наемник‑первогодок имеет в месяц всего четыре монеты и ничего, живет. Я – не первогодок, но вчера на последний медяк купил два фунта черных сухарей: фунт – для себя и фунт – для коня… Чего‑чего, а торговаться жизнь научила. Ну и как же теперь выполнить самую сложную часть? Нет‑нет, это не то, что вы подумали…
Гнедой пасся не слишком далеко, но и не слишком близко от меня. Так, чтобы не мешать, но и прийти на помощь.
– Гневко! – позвал я. – Овса хочешь?
Гнедой навострил уши, зыркнул глазом и сморщил нос: «Ну и где же он? Что‑то не наблюдаю…»
– Дело есть! Выполнишь – будет тебе овес, а мне… – Я задумался.
Конечно, первое – овес, потому что Гневко его уже с неделю не видел. А мне? Поесть бы как следует… Согласен на кусок хлеба, куда будет положен большой шмат ветчины. Еще лучше – тарелка холодной телятины или миска тушеной свинины с горохом. А потом? Хорошо бы – новый плащ, бельишко. Словом, трех талеров на все не хватит! За последний год, что выпал у меня безработным, а значит – безденежным, прорех в хозяйстве накопилось столько, что лучше не и не вспоминать.
Пока я предавался невеселым думам, Гневко подошел вплотную и выдохнул в лицо горьковато‑мятным запахом одуванчиков: «Выкладывай!»
– Кобылку просили ублажить, – доложил я. – Денег за это дадут!
– И‑и‑го‑го! – улыбнулся он во всю пасть. Дескать – всегда готов! Но потом, спохватившись, подозрительно поинтересовался: «И‑и‑го?»
– А я знаю? – пожал плечами. – Хозяин сказал, что жеребенка породистого хочет. Такого же красавца как ты… – польстил я другу, но отнюдь не успокоил его.
До сих пор нам еще никто не предлагал деньги за то, что делали даром и – не постыжусь сказать – с удовольствием…
Тут раздалось ржание. Гневко прислушался, определяя по голосу возраст «подруги», а потом презрительно бросив мне: «Го‑го!», отвернулся, выставив на обозрение круп…
– Ну и что такого? – примирительно сказал я. – Ну, подумаешь. Да ей и всего‑то лет восемь! Ну десять, ладно. Разок‑то можешь…
Вместо ответа гнедой махнул хвостом, пытаясь попасть мне по физиономии. Таким образом выразив все, что он думает обо мне, о пейзанине и о той кляче, Гневко собрался вернуться к недоеденным ромашкам. Но тут уж я не выдержал:
– Друг называется! Почему я один должен о деньгах думать? А мне каково было, когда мы у той дуры жили?
Гневко остановился и слегка скосил глаз в мою сторону.
– Го? – удивленно спросил он.
– С чего это ты взял, что мне там нравилось? – обиделся я. – Как же … Так нравилось, что я без порток был готов сбежать. Из‑за тебя страдал. Думал, ладно, так уж и быть – до весны эту толстую дуру поублажаю, зато мой скакун будет в теплой конюшне да в сытости, да с кобылками молодыми. А ты… Я тебя часто о чем‑то прошу?
Жеребец пристыжено застриг ушами, мотнул гривой: «Ну, прости, прости, не знал я…»
– Вот, господин рыцарь, мы и пришли, – послышался бойкий говорок пейзанина. – А это – лошадка моя, Снежинкой звать. Красавица!
«У‑у‑у!» – завыли мы с гнедым в один голос.
Снежинкой кобылку можно было назвать только с большого перепоя… Шкура, может, и была когда‑то белоснежной, но изрядно потемнела и полиняла от времени. А тут еще красавица и приволакивала ногу…
«Уж не сап ли» – забеспокоился я и подошел поближе глянуть на лошадиные бабки. А, нет – залысин не видно. Надо бы копыта осмотреть, но это уж пусть хозяин сам разбирается, его лошадь. Чувствовалось, что «Снежинке» не восемь и даже не десять лет, а все двенадцать с гаком. Ей бы не о жеребятах думать, а о том – как бы к живодеру не попасть…
Однако при виде гнедого красавца кобылка воспрянула, как старушка‑нимфоманка перед молодым любовником, – выпрямила спину, подняла хвост и кокетливо заржала. Правда, ржанье было с легким покашливанием…
– Вот, видишь, господин рыцарь, какая красавица?! – горделиво сказал селянин, любуясь на свою э‑э … кобылку.
Я осторожно перевел взгляд на Гневко. Бедолага стоял, широко расставив копыта и опустив голову до земли. Казалось, с места его теперь не сдвинешь. Пришлось подойти к другу поближе и осторожно положить ему руку на холку:
– Ну, может, тебе глаза закрыть? Давай, попонку наброшу, – заюлил я, чувствуя себя последней сволочью. – А ты представь себе, что с другой…
Гневко посмотрел на меня исподлобья: «Ну и гад же ты! Сам бы пробовал!» А я подумал: «Надо было у мужика деньги вперед брать…»
– А помнишь, прошлым летом? – состроил я умильную физиономию. – Кобылка у тебя была…
«Которая?» – прищурился наглец. Дескать, много их было, где ж упомнить‑то всех…
– Ну, которая вся такая знойная, мавританская… помнишь? Копытцем топнет – аж дым из ушей! А шея у нее, а спинка… Вспомнил?
Кажется, мой боевой друг и соратник вспомнил… В глазах загорелся огонь.
– Во‑во, она самая, – провоцировал я друга, чувствуя себя старым сводником. – Ты на клячу‑то эту не смотри, а ту вспоминай!
… Они с «мавританкой» сбежали куда‑то в леса и поля и вернулись через неделю – тощие, как февральские грачи, но счастливые, как мартовские кошки. В другое время Гневко получил бы от меня нахлобучку. Но в тот раз я и сам напоминал драного помойного кота, потому что хозяйка «мавританки» не уступала в страсти своей кобылке…
Гневко обреченно вздохнул. Коротко кивнув даме, гнедой целеустремленно пошел вперед, в сторону ближайших кустиков. Никаких там заигрываний или ласковых покусываний за шею. Меня застеснялся? Так я бы отвернулся!
Лошадка, слегка растерявшись, возмущенно заржала: «А поухаживать?» Но гнедой продолжал идти, не обращая внимания на протесты. «Барышня» немного постояла и затрусила следом. Все‑таки такие кавалеры подворачиваются нечасто.
Когда из кустиков раздалось удовлетворенное ржание кобылки, я молча протянул пейзанину раскрытую ладонь.
– Дак, может, еще и не того. – Хитровато посмотрел он мне в глаза. – Может, плохо он ее… Подождать бы чуток, посмотреть – понесла ли. У нас пока, значит, кобыла не понесет, денег не плотют…
Получив затрещину, мужик покатился по земле. Перевернувшись пару раз, он вспахал носом землю и замер, притворившись мертвым. Ну точь‑в‑точь как жук, которого поймали мальчишки. Хм, будто бы я не знаю силу удара…
– Четыре талера! – повысил я цену и пригрозил: – Будешь изображать обморок – заберу и телегу, и кобылу. С приплодом! – добавил я мстительно.
Мужик резво вскочил и побежал к телеге. Вернувшись, стал совать монеты.
– Вот, ваше сиятельство, – испуганно затараторил он. – Тут ровно на четыре талера…
– Ладно, – смилостивился я. – Пусть будет три, как уговаривались.
