Хлеб наемника

Пейзанин расцвел, выдал две серебрушки и целую горсть фартингов. Талеры были имперские, а медяки – произведение какого‑то местного герцога. Тот на меди не экономил, поэтому по весу они не отличались от талеров. «Не перепутать бы» – сделал я зарубку в памяти.

– Господин рыцарь! – весело предложил мужичок, на радостях позабывший о зуботычине: – А может, пока они свои дела делают, мы с вами слегка, того… перекусим? Отметить бы.

Слегка оттопырив нижнюю губу, я попытался было изобразить горделивое недоумение, но почувствовал, как брюхо начинает урчать.

Пейзанин побежал к телеге (и чего он ее так далеко оставил?), притащил увесистый окорок, вяленую рыбу, хлеб и парочку луковиц. Потом, заговорщически улыбнувшись, извлек из‑за пазухи глиняную фляжку:

– Вы уж, господин рыцарь, простите, – повинился он. – Кружек‑то у меня нет. Так что вы – первый!

«Ишь, какой вежливый!» – усмехнулся я про себя и отстранил баклажку.

– А вы что – не потребляете? Или брезгуете? – вытаращился крестьянин. – Здря, все чистое. А шнапс сам делаю, из лучших яблок. Соседи со всего графства съезжаются!

– Не переживай, – успокоил я мужика, кромсая мясо на кусочки, а каравай на ломти. – Просто – не пью.

Мужик озадаченно покрутил головой и сделал основательный глоток. Прищурившись и подождав, пока жидкость не упадет в желудок, ухватился за луковицу и с аппетитом откусил половину. Вторую луковку я успел почистить и порезать – сам люблю копчености с луком!

– Эх, хорошо! – блаженно выговорил пейзанин, вытирая слезы, что выступили то ли от «влаги», то ли от лука.

Посидев немного, мужик приложился к фляжке и вновь захрустел. Еще через пару глотков, когда хмель уже стукнул по мозгам, а главная закуска была изничтожена, мужичок осмелел:

– А ты, р‑рыцарь, совсем не пьешь? И р‑раньше – не пил?

– Раньше – пил, а теперь – не пью, – снизошел я до ответа.

– А‑а, – протянул мужик, делая вид, что понял. При этом не забывал прихлебывать. Кажется, его окончательно «догнало».

– А в‑ссе‑тта‑ки, п‑почему? – не унимался селянин.

– Не хочу, – отмахнулся я. Как же меня достали с этим вопросом!

– А п‑поч‑чему н‑не пёшь? Бррезггаешь?

Э, как же его развезло‑то! Ну все, теперь начнется – уважаю или нет!

– Т‑ты д‑маш, шта е‑ешшли с мчом, то шшразу и – ррыць? Ккой тты ррыцрь, если не пёшь… Не увжаешь, з‑нначчится тех, к‑тто ттаких кка‑к тты кормммит!

– Не уважаю! – откровенно ответил я, отправляя мужика спать коротким тычком чуть ниже уха. Авось, когда проспится, то будет думать, что головная боль – следствие похмелья…

Пока мы тут заседали, наша парочка уже сделала свое дело. Первым из‑за кустов показался Гневко. Он выступал с небрежно‑горделивым видом, словно король, только что подписавший Манифест об отречении от престола. Следом за ним … Нет, не шла, а порхала кобылка. Она, словно забыв о возрасте и положении рабочей скотинки, увивалась вокруг жеребца, как невеста после первой брачной ночи. Ей бы еще крылышки, так и совсем бы взлетела.

Гнедой подошел ко мне и, презрительно оттопырив нижнюю губу, посмотрел в глаза: «Ну, что гад, доволен?».

Я виновато пожал плечами. Чтобы хоть как‑то сгладить неловкость, разломил пополам остатки каравая и протянул коню. Немного пофыркав и поиграв в обиженного, он соизволил съесть. Потом, слегка подмигнув мне левым глазом, Гневко сообщил, что кобылка, в общем‑то, ничего, хотя и в возрасте.

Я вздохнул с облегчением. Конь, разумеется, меня бы простил. Но было бы тягостно сознавать, что использовал друга в корыстных целях, а тот не получил даже удовольствия. Ну, зато теперь у нас есть деньги. По‑крайней мере, можно протянуть недельку‑другую.

Проснувшись на рассвете, я понял, что прекрасно выспался. Воздух – свежий, брюхо – сытое. Гнедой, спавший еще меньше меня, бродил по полянке, умудряясь щипать траву и деликатно оттирать плечом кобылку, назойливо вертевшую перед ним хвостом.

Пока разминался, сосед стал подавать признаки жизни. Держась обеими руками за голову, селянин хрипло пробурчал:

– Вот, сподобило же так нажраться! А что, ваша милость, вы вчера правда не пили, или мне почудилось?

Вместо ответа кивнул ему на фляжку, в которой еще что‑то оставалось:

– Полечись, болезный…

– Н‑не, – с отвращением посмотрел на баклажку мужик. – Я теперь с месяц пить не буду. А то и вообще – брошу… – нерешительно пообещал он. – Вот, ваша милость не пьет, так и головой не мается. Водички бы хлебнуть.

– Родничок – там, – указал я.

Пейзанин долго приглядывался, пытаясь собрать глаза вместе, а потом пошел в указанном направлении. Спотыкался, раза два упал. М‑да, бывает…

Гневко, узрев, что я проснулся, обрадовался. Кажется, ему уже осточертели домогательства перезрелой особы, и теперь он был готов куда‑нибудь сбежать.

Мы собрались быстро. Гнедому – тому вообще собирать нечего. Ну, а мне оседлать коня и прикрепить к седлу походную сумку, где умещались скудные пожитки, дело пары минут. А все остальное я снимаю лишь тогда, когда ложусь спать. Возможно, кому‑то покажется смешным человек, разъезжающий и в холод и в жару в панцире и шлеме, да еще и со щитом за спиной, но только не мне. Привык, знаете ли. Правда, копья и лука со стрелами у меня не было. Если удастся наняться к кому‑нибудь, то об этом должен озаботиться наниматель. Ну, а на самый крайний случай, в сумке есть наконечники для копья и стрел. Ежели что – вырубить копейное древко да настрогать черенков – раз плюнуть. Шелковый шнурочек для тетивы тоже где‑то был. В самом крайнем случае – попрошу гнедого пожертвовать десяток‑другой волосков из хвоста и сплету «цепочку». Лучник из меня скверный, но в корову с двадцати шагов попаду.

Когда мы с гнедым уезжали, за спиной еще долго были слышны матюги крестьянина и недовольные всхрапывания кобылки. Ей, бедняжке, предстояло превратиться из «невесты» в рабочую скотинку. А уж что будет, когда она принесет долгожданного «кобыленка», выкормит его, не хотелось и думать…

Лесная тропа, по которой мы двигались, вывела на широкую торную дорогу вдоль реки. Стало быть, скоро приблизимся к мосту или переправе.

Не прошло и получаса, как показался каменный мост. Чуть в стороне – каменная (!) хижина. Не иначе – смотрителя и сборщика подати. А вот и он сам. Здоровый. И не просто здоровый, а очень здоровый! Когда парень приблизился, обнаружилось, что его волосатая морда – на одном уровне с моей головой. Но я‑то сидел в седле! Прям – не человек, а гоблин какой‑то.

Ни мне, ни Гневко бугай крайне не понравился. Даже не из‑за того, что был здоровым, а потому, что пахло от него… Не то – псиной, не то потом. Чего проще: сходи да помойся – вода‑то рядом. Еще нам не понравилась здоровенная, под стать смотрителю и на вид едва ли, не каменная, дубина.

– Мостовые давай. С всадника – один фартинг!

Бугай требовательно протянул лапу, покрытую жесткой, как у кабана, шерстью.