Исключительно твой
– Я тебе кофе сварила, – протягивает чашку. – Не знаю, какой ты пьешь.
– Правда? А я думал, что за эту ночь ты все‑все про меня узнала. – Забираю чашку.
– Нет. – Соприкасаемся пальцами и стоим, глядя на воду. Невинней этого ничего нет. Но меня накрывает даже от такой малости. Мое тело, все мои мужские рефлексы в стойке. Ее расфокусированный взгляд из‑под ресниц пьянит. И мне пипец как, как никогда еще в жизни, хочется очаровывать ее с каждым разом все больше и очаровываться самому. Это неожиданно превращается в какую‑то ненормальную, болезненную потребность. Неужели это и есть любовь? Поворачиваю голову, провожу носом по виску Афины, прямо по дрожащей голубой венке. А она мной пахнет, ведь наговорившись под утро, мы еще пару часов полулежали вдвоем в неудобном скрипучем кресле. Я на сиденье, она на мне, доверчиво положив светлую головку на грудь и скользя по рукам тонкими пальчиками…
Медленно выдыхаю и снова втягиваю в себя наш смешавшийся аромат. Под колени бьет сытым мужским довольством. Которого мне, впрочем, тоже мало. Я на максималках ее хочу. Целиком. Жажда обладания настолько сильная, что я буквально схожу с ума. Перед глазами картинки – одна горячей другой. Вот я толкаю ее в высокую траву, нависаю сверху и… Трясу головой. Подношу к губам чашку. Надо брать себя в руки. Мы же тут не одни. Да и вообще я почти уверен, что для Афины гораздо более интимны и значимы наши с ней вчерашние разговоры, чем так и не случившийся секс. Что вчера она отдала мне гораздо больше себя, чем я бы смог получить, поимев ее всем известным способом. И это тешит, это усмиряет пробудившиеся инстинкты. Все будет. Непременно будет. Но не так, не обыденно… Не как со всеми. Просто потому что Афина – не все. Она моя. Я это кожей чувствую.
– Ничего вышло? – беспокоится, указывая на чашку. Я киваю в ответ. Оседаю на землю. За руку утягиваю ее за собой. Полюбоваться‑то зарождением нового дня мы можем?
– Все как я люблю. Ты угадала. Вкусно.
– Врешь?
– Не‑а. Чистая правда.
Допиваю. Отставляю чашку. Ложусь в траву. Небо над головой – все равно что море… Афина укладывается рядом, и кажется, будто мы с головой проваливаемся в невесомость.
– Как думаешь, будет дождь?
– Хоть бы. Земля сухая, как порох. Весь урожай сгорит.
– А ты и в этом разбираешься?
– Я удивительно многогранная личность, – усмехается, переворачиваясь на живот. Вдали слышатся голоса отдыхающих, детворы, лают собаки. А мне с ней так тихо, что звонок телефона заставляет вздрогнуть. Афина хмурится. Заведя руку за спину, достает из кармана айфон. Смотрит на номер и еще больше мрачнеет.
– Не хочешь взять? – киваю.
– Нет.
– Почему?
– Почему люди не берут трубку? Потому что им звонят те, с кем не очень хочется говорить.
– Это мужчина?
– А это – сцена ревности?
– Нет, – цежу сквозь зубы, с трудом контролируя закипающие внутри незнакомые прежде эмоции. – Это попытка лучше узнать женщину, с которой…
– У тебя ничего не было.
– Зачем ты так? Я разве заслужил? – одергиваю. Это нелегко – сохранять трезвость мысли, но кто‑то же из нас должен.
– Нет, конечно, нет, – шепчет она. – Прости. – Касается моей руки пальцами. Рисует один ей понятный узор.
– И все‑таки, кто это? Твой бывший?
– Это – моя самая большая ошибка, Марат. Пожалуйста, давай об этом не будем.
– Хочешь, я с ним поговорю?
Она садится, опираясь на руку. Глядит на меня, закусив губу. Есть в ее взгляде что‑то сбивающее меня с толку. Здесь и веселье, и благодарность, и что‑то болезненное.
– Спасибо. Это совершенно лишнее. Давай сойдемся на том, что свои проблемы я буду решать сама.
Ну да, как же. Сама… Это невозможно ни при каких обстоятельствах. Я должен знать, с чем имею дело, чтобы понимать, как нас защитить. Афина, к счастью, не в курсе наших традиций, и я пока не стану ничего ей объяснять, чтобы лишний раз не пугать сложностями, но сам‑то я должен понимать, от чего мне отталкиваться, объясняя родне свой выбор!
– Я мужчина. Я должен решать проблемы.
Афина вздыхает. И не желая пускаться со мной в спор, игриво интересуется:
– А что должна, по‑твоему, делать я?
– Любить меня. Рожать детей, создавать уют в доме…
Улыбка Афины немеет. Застывает на лице рваным шрамом.
– Ох, ты ж, черт! – спохватывается она. – Я ведь обещала провести с малышней зарядку!
– Постой. Тебя что‑то смутило в моих словах?
– Нет! Но ты рассуждаешь… хм… очень патриархально. Прости. Мне правда нужно бежать.
Афина наклоняется, чтобы забрать пустую чашку, и, прихрамывая, идет к лагерю, где ее дожидается детвора. Интересно, как она собирается заниматься с травмированной ногой? Не сводя обеспокоенных глаз с Афины, набираю Мишу.
– Мих, скинь мне всю имеющуюся документацию по лагерю.
– Зачем? Тут же все решено.
– Ничего не решено. Давай, скидывай. И это… скажи мне, насколько заключения об аварийности соответствуют действительности?
– Да как сказать? Половина таких лагерей по всей стране находятся в похожем состоянии. И ничего. Работают.
– Ясно. Я подумаю…
Пока Афина довольно профессионально гоняет детей, я изучаю имеющиеся у нас экспертизы. Делать что‑то у нее за спиной неправильно. Не мешало бы ей рассказать, кто я такой, и какой мой интерес, но я пока мало представляю, как это сделать, чтобы она, недоверчивая, поверила, что я ей не враг. Да и не привык я по‑пустому сотрясать воздух. Пока у меня нет четкого, согласованного со всеми заинтересованными лицами плана, не о чем и говорить. А чтобы такой план появился, мне с командой нужно проделать кучу дополнительной работы. Любые изменения в плане застройки требуют обоснованных аргументов. Чтобы никто из партнеров не смог упрекнуть меня в том, что я спутал бизнес с личным. Ну и чтобы у родителей не появилось еще одного аргумента против Афины, да… Этот риск мне тоже стоит учитывать.
За время зарядки Афина еще несколько раз отвлекается на телефон. Рука дергается набрать одного надежного человека, которого я иногда привлекаю для сбора информации, но… в последний момент я отказываюсь от этой мысли. Не насовсем, если уж откровенно, на то, чтобы рассказать мне свою историю, я даю Афине аж целых два дня. Мне это кажется справедливым.
