Исключительно твой
– А я на бульдозер – прыг… Ору водиле, мол, поворачивай свою колымагу. А он мне в ответ кричит – «Истеричка!». И убегает к своим, так что только его и видели… Мы еще видос успели заснять… Сейчас покажу.
И тут, будто к слову, из брошенной на пледе колонки доносится:
«Знаешь все отлично, твоя истеричка…»[1]
Девки вскакивают на ноги, забыв о записи, и, во все горло подпевая, орут:
«Больше не плачет, не плачет – в нее влюблен новый мальчик…»
Начинается стихийный отрыв. Красотки смеются, дурачась, затаскивают на импровизированный танцпол всех. Мимо меня не проходят тоже. Танец – неплохой способ выплеснуть все негативное, но перед чужими я не готова так обнажаться. Подхватываю на руки маленькую девчушку, чтоб ее не затоптали, и пускаюсь в пляс вместе с ней.
«Я так до сих пор и не поняла,
Кто та девочка, кем я с тобой была…»
Вращаю бедрами в такт. Как будто в юность возвращаюсь. То была не слишком‑то веселая пора, и все мои хорошие воспоминания связаны с этим лагерем, где интернатские, если повезет, могли провести летом аж целый месяц.
«Любила – да, ненавидела – да,
Моя любовь – правда, твоя – вода», – орут на все лады, перекрикивая музыку. И тут в меня проникает смысл слов. Хорошего настроения как не бывало. Прижимаю к себе малышку плотней, будто в попытке заткнуть ее тельцем образовавшуюся дыру в груди. Целую взмокшие от жары волосики.
– А панамка‑то твоя где, Танюша?
– Не знаю, – вздыхает та.
– Пойдем, поищем.
Наклоняюсь, ставя малышку на ножки. И чувствую чей‑то взгляд. В том, что на меня пялятся, ничего нового нет. Но тут какие‑то странные ощущения. Медленно оборачиваюсь.
Мужчина. Не наш. Судя по внешности, откуда‑то с Кавказа. Взгляд такой, что меня, привыкшую, в общем‑то, к вниманию, будто бьет под дых. На теле мурашки. И это в плюс сорок почти… Что за черт? Откуда он взялся? Я в лагере уже пятый день, и совершенно точно его не видела. Потому как если бы видела, ни за что не забыла бы.
Он делает шаг ко мне. Я, напротив, шагаю к деревьям. Отсюда до лагеря, где можно спрятаться, хорошо, если двести метров. На эмоциях, которые, фиг его знает, какого черта меня шарашат, забываю об осторожности. Нога попадает в плен высунувшегося из‑под земли ивового корня, и я падаю вперед носом.
– Черт! Ты как? Не ушиблась? – спрашиваю у своей маленькой спутницы.
– Нет. А ты?
Морщусь.
– Есть немного. – Опираюсь на ладонь в попытке встать. Щиколотку простреливает боль. Я ахаю.
– Подождите. Не нужно торопиться.
Голос такой, что мама дорогая. Акцента нет. Зато есть в нем что‑то успокаивающее, даже медитативное. Тонкие волоски на предплечьях встают дыбом. Боль забыта. Вру себе, что это от чужой близости, бесцеремонно нарушающей мои личные границы. И аромата. Очень концентрированного, мужского. Знойного и давящего… Напрягаюсь, предчувствуя его дальнейшие действия. Медленно поднимаю ресницы.
– Вы не против, если я вас коснусь? Нужно убедиться, что кость цела.
Моргаю. Чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать. Двух слов связать не могу. Ну, молодец, Афин, че! Только этого тебе сейчас и не хватало! Киваю.
– Вроде бы все нормально, – говорю, откашлявшись.
– И все же я проверю.
– Вы врач?
– Нет. – Поднимает густые черные ресницы. Глаза – теплый янтарь. – Я в спорте… был. Всякими единоборствами занимался. Там такие травмы – частая история.
Рассказывает, а сам осторожно меня ощупывает. Руки у него крупные. Кулаки наверняка как кувалды. Тело охватывает озноб.
– Все нормально?
Сухо киваю. Хочется поскорее с этим покончить. Пусть конкретно этот мужчина не сделал мне ничего плохого. И вовсе не он причина моих негативных эмоций. Отгоняя их, пытаюсь сконцентрироваться на словах. Он сказал, что занимался единоборствами? Ничего удивительного, мне кажется, все мальчики на его родине занимаются какой‑то борьбой. Это объясняет его хорошую форму.
Дергаюсь от резкой боли.
– Ой!
– Вот тут, да?
Ловко расстегивает ремешок на моей сандалии, скидывая ту совсем. Большой палец ласково проходится по подъему. Это уже мало похоже на обследование. Я хватаю ртом воздух. Настолько это прикосновение отличается от других. Которые мое тело еще слишком хорошо помнит. Наши взгляды сплетаются… Мой – чуть испуганный, его – медленно тлеющий. Сквозь шум в ушах слышу всхлип.
– Танюш, что такое? – тяну к себе девочку. – Ты все‑таки ударилась, да?
– Нет, – шмыгает носом.
– А чего тогда ревешь?
– Твою ножку жалко.
– Мое ты солнышко. Иди сюда. Все хорошо с моей ножкой. – Обнимаю глупышку. Теперь наши взгляды с… я до сих пор понятия не имею, как его зовут, встречаются поверх ее светлой головки. – А вот тебе точно в голову напечет, если мы не найдем панамку.
– Меня Марат зовут. А это…
– Танюшка.
– Твоя?
– Подопечная. А вообще они интернатские. Он вон там находится, на противоположной стороне. – Тычу пальцем, а сама на этого Марата кошусь. Истории места он явно не знает. Значит, он не из пикетчиков. Интересно, что тогда его сюда привело?
– Кость цела. Возможно, легкое растяжение. Наложу тебе повязку.
А вот это лишнее. Совсем.
– Спасибо, мы сами справимся. В интернате есть медик.
– И что? Он работает без выходных?
[1] Artik, Asti – Истеричка
