Одиночка

Приобняв его мать за плечи, я увлекаю ее за собой в комнату. Действую интуитивно, потому что опыта общения с душевнобольными у меня тоже нет. На Адиля все так же не смотрю. Немой вопрос «Какого хрена ты делаешь?» мне сейчас абсолютно ни к чему. Поступаю так, как чувствую. И вообще, если бы не я, он все еще торчал бы в подъезде, по второму кругу перебирая запас матерных слов.

– Чай будете, апа? – ласково спрашиваю я. – Я бы попила. И Адиль, наверное, тоже.

Говорить получается легко, непринужденно. Сейчас я любимая сестра Лейла, вернувшаяся домой спустя годы, а не чужачка Даша, которую совсем не рад видеть ее сын. И даже уважительное обращение «апа» наконец пришлось кстати. Я выучила это слово больше семи лет назад, но произнести его вслух довелось только теперь.

Обстановка в квартире очень простая: старомодный сервант, потертая софа, стол‑раскладушка и дешевый синтетический палас под ногами. На их фоне выделяется телевизор: современный, с большой диагональю, явно купленный недавно.

– Это улым мне подарил, Лейла, – словно подслушав мои мысли, говорит мать Адиля. Улыбка собирает в уголках ее глаз сетку глубоких морщин и обнажает желтоватые, на удивление ровные зубы. – Но ты никому не говори, ладно?

– Ты ела что‑нибудь? – громко, немного резковато перебивает Адиль.

Мне чудится, что он злится.

Лицо тети Гули становится задумчивым, словно ей требуется время, чтобы вспомнить. Для старческой деменции, пожалуй, рано. Что это? Альцгеймер?

– Ела, да, – отвечает она не очень уверенно, отчего грудь во второй раз жжет.

По долгу работы с дефектами человеческого организма мне давно пора бы смириться, но пока никак… Да и на работе всё проще, потому что это работа… А здесь так не получается. Всё по живому. Она не помнит, принимала ли пищу, но врет, чтобы не расстраивать сына. Значит, понимает, что с ней что‑то не так, а это вдвойне мучительно.

– Давайте пойдем на кухню, – предлагаю я и наконец позволяю себе взглянуть на Адиля.

В моем взгляде в этот момент он может прочесть вызов, но это лишь потому, что я боюсь увидеть его реакцию.

Однако враждебности в лице Адиля нет и раздражения тоже. Есть бледная тень неловкости и заметный отпечаток бессилия. Не знаю, с чем связано последнее: с моим вынужденным нахождением здесь либо с состоянием его матери. Пожалуй, все‑таки второе.

– Еда в холодильнике есть? – спрашиваю, понизив голос. Так, чтобы Адиль понял: я обращаюсь именно к нему.

Он кивает:

– Я вчера привозил.

Я тяну тетю Гулю за собой в кухню. Она не сопротивляется, идет с охотой и даже чему‑то улыбается. Адиль прямо за нами. Его шагов не слышно, но я почему‑то все равно об этом знаю.

– Садитесь, апа, ладно? – Выдвигаю табурет и легонько подталкиваю ее к нему. – Я сейчас на стол накрою.

Открываю холодильник и не удерживаюсь от улыбки. Наличие мужской руки заметно сразу. Сыр в нарезке, оливки, сыровяленая колбаса, куча консервов вроде шпрот и тунца, тайское манго, джемы, соки… Адиль купил все самое дорогое, из чего невозможно что‑либо приготовить.

– Надеюсь, здесь тоже никто не против бутербродов, – бормочу я, хлопая шкафами гарнитура в поисках разделочной доски. Опомнившись, с опаской оборачиваюсь на Адиля. Не стоит забывать, что я не Лейла, а Даша, и нахожусь в чужой квартире.

Он стоит, прислонившись к стене, руки спрятаны в карманы джинсов. Поймав мой взгляд, едва уловимо кивает, так что становится ясно: все в порядке, Адиль не против.

Я режу хлеб, кипячу воду, завариваю крепкий черный чай, который сразу же разливаю по кружкам. Руки порхают, а на душе почему‑то очень светло. Может быть, дело в этой квартире, опрятной и обжитой, или в этой женщине, взирающей на меня с обожанием, пусть и адресованным кому‑то другому. Или в Адиле, который сейчас полностью безоружен. А может быть, в том, что по нелепой случайности воплощается в жизнь картина, наброски которой хранились в моей памяти целых семь лет.

– Апа, кушайте. – Я придвигаю к тете Гуле чашку и бутерброды.

– А ты, Лейла? – взволнованно спрашивает она, подняв на меня испуганные глаза.

Сходство между ней и Адилем все‑таки есть. Его радужка точно такого же, глубокого шоколадного цвета.

– Тоже буду, – успокаивающе отвечаю я и в доказательство указываю на вторую дымящуюся кружку. – Видите, и чай налила.

Не спрашивая, налила и для Адиля, хотя и не была уверена, что он станет его пить. С другой стороны, почему бы не воспользоваться положением и не спросить? Он, в конце концов, мой должник, даже если так не считает.

– Адиль, ты ведь посидишь с нами? – На моем лице цветет чересчур радушная улыбка. – Твоей маме будет приятно.

Его челюсть раздраженно дергается, однако в глазах я успеваю заметить проблески иронии. Оторвавшись от стены, Адиль со скрежетом выдвигает для себя стул. Улыбку с моего лица не стереть. Так‑то, Сеитов. Даже такому, как ты, нужно уметь прятать зубы.

 

14

 

– Каждый день в дверь стучат. – Мать Адиля переводит взгляд с него на меня, будто ища поддержки. – Я говорю: «Уходите! Что с меня взять? Я в Аллаха верю». А они все равно продолжают приходить. Что за люди такие… – Ее взгляд становится пустым и стекленеет. – Устала я… Так устала.

– Апа, поешьте. – Я придвигаю к ней блюдце с надкусанным бутербродом и машинально нахожу взглядом Адиля, чтобы увидеть его реакцию.

Он едва прикоснулся к чаю и выглядит так, будто сидит за карточным столом – по лицу невозможно что‑либо прочитать. Впрочем, вряд ли нужны подсказки, чтобы понять, насколько ему непросто.

Интересно, где он живет? Здесь? Скорее всего, да. Я бы побоялась оставлять мать без присмотра.

– Апа, зато вы теперь не одна, – напоминаю, коснувшись ее плеча. – Адиль вернулся. Скучали по нему, наверное?

– Очень скучала. – На ее губах снова появляется улыбка, тихая и светлая, как слепой дождь. – Он мне обещал, что приедет. Мой улы никогда меня не обманывает.

Повернувшись ко мне, она делает заговорщицкий жест, предлагая придвинуться к ней ближе:

– Деньги, которые он присылает, я под диван прячу, чтобы они не нашли. Если меня все‑таки уведут, ты их себе забери. Купишь ковер… Помнишь, ты хотела?

– Мам, ешь давай, – подает голос Адиль, дернув плечами. – Тебе отдохнуть надо и лекарство принять. Сама говорила, что плохо спала сегодня.

Воспользовавшись передышкой, я разглядываю собственные предплечья, густо покрытые гусиной кожей. Господи, как же страшно с таким столкнуться… И ведь нет ни единого шанса повернуть болезнь вспять – разве что замедлить ее течение. Каждый день видеть, как самый родной тебе человек превращается в бледную тень себя – есть ли что‑то хуже?