Одиночка

От нахлынувших воспоминаний я невольно обнимаю себя руками и ежусь. Снова этот озноб.

– Были у Роберта. Он дом за городом на лето снимает, не помню, говорила я или нет.

– Нет, не говорила. И как посидели? Как у них с Анютой дела? Жениться еще не надумали?

После того как ее собственная жизнь обрела уверенную стабильность, мама стала активно интересоваться судьбами моих друзей. На многих она подписана в инстаграме, за кем‑то следит через мои рассказы и искренне переживает. Особенно за Ксюшу.

– Да вроде пока нет. Зато на Новый год в Дубай собираются.

На этой фразе отчим сообщает, что вернется к себе в кабинет, чтобы не мешать нам сплетничать. Я провожаю взглядом его квадратную спину и, неизвестно для чего, говорю вслух:

– Адиль вернулся. Тоже был в гостях у Роберта.

Эта информация производит на маму впечатление. Расслабленное выражение покидает ее лицо, и она резко садится под прямым углом.

– А чего это он вдруг решил появиться? Надолго?

Я усмехаюсь. Да кто ж его знает.

– Говорит, что пока никуда не собирается.

– То есть вы общались? И как он? Что вообще говорит?

– Ничего особенного не говорит. – Я с силой тру безымянный палец в попытке утилизировать растущую нервозность. О драке и поведении Адиля за столом решаю умолчать: не хочу слушать возмущение мамы, которая всегда его недолюбливала. – Время ушло. О чем нам разговаривать?

– Даш, – голос мамы становится просящим. – Ты уж будь умнее, хорошо? Первая любовь дурная бывает, но сейчас‑то ты умница. С Димой всё в порядке у вас?

Я киваю в подтверждение.

– Да, конечно. У нас всё отлично.

– Жизнь тебя однажды уберегла, – продолжает мама, очевидно желая закрепить результат. – Надеюсь, во второй раз ты в то же болото не встрянешь, да? Вот за таких мужчин нужно выходить замуж… – Она выразительно тычет пальцем в сторону лестницы. – А не за таких, как твой папаша.

Я морщусь. Вот для чего вообще заикнулась об Адиле? Существует два человека, которых никогда не стоит обсуждать с мамой. Он и мой отец.

– Мам, я не дура и сама понимаю. Почему все думают, что его появление что‑то должно изменить в моей жизни? Адиль – это детство, и между нами давно ничего нет. Я просто так про него сказала.

– Я помню, как ты рыдала, лежа на полу, и от еды отказывалась. Знаешь, каково матери такое видеть? Я думала, ты с ума сойдешь или доведешь себя до анорексии…

– Ладно, мам. – Не выдержав, я соскакиваю с дивана. – Пойду полежу немного у себя в комнате. – Перекормила ты меня.

Мама, к счастью, не возражает, хотя и прекрасно понимает, что дело вовсе не в переполненности моего желудка.

– Спускайся потом чай пить, – летит мне вдогонку. – Штрудель скоро будет готов.

Зайдя в свою спальню, я бесцельно опускаюсь на край кровати и в течение нескольких секунд гипнотизирую покачивающиеся края шторы. Глупо было упоминать при маме Адиля. У нее столько свободного времени для рефлексии, что она теперь неделю спать спокойно не сможет.

Поднявшись, я подхожу к комоду, в котором хранится куча всего: от моих нелепых школьных украшений до старых смартфонов. Порывшись, нахожу пухлый фотоальбом пастельно‑розового цвета и выуживаю из него смятый полароидный снимок. Единственный, который не выбросила. На фото изображены я и Адиль. В одной руке у него сигарета, другой – он обнимает меня за шею.

Я преувеличила, сказав, что со мной Адиль никогда искренне не смеялся. На этой фотографии его улыбка выглядит очень правдиво.

Месяц спустя

– С днем рождения, моя хорошая! – Я обнимаю Аню за шею, отчего пакет с подарком, зажатый в руке, неловко ударяет ее по спине.

Я немного дезориентирована царящей атмосферой: вокруг куча незнакомых лиц, из окон дома громко играет музыка, а из беседки доносится запах кальяна и взрывы хохота. Мы с Димой опоздали примерно на час из‑за моего дежурства, а потому празднование двадцатисемилетия Ани застали в полном разгаре. Терпеть не могу опаздывать. Безнадежно отстав от остальных, приходится экстренно наверстывать упущенное, а это не всегда получается.

– Спасибо, моя за‑ая, – тянет Аня, звонко чмокая меня в щеку. – Так рада, что ты приехала. – Отстранившись, она машет рукой Диме: – И ты, Димас, тоже.

Судя по запаху алкоголя в ее дыхании и протяжному «зая», именинница уже нетрезва, как, скорее всего, и остальные. То, о чем я говорила. Потребуются усилия, чтобы поймать общую волну веселья.

– Половина народа уже в баню пошла, – докладывает Аня, когда мы, пропустив вперед Диму, в обнимку идем к дому. – Гостей Китай собралось. Пожалуйста, имей в виду: это не я виновата, а Робсон. Я как список начала составлять, он сразу влез: «А этого пригласишь? А этого? Этого тоже давай, а то по отдельности неудобно». Короче, моя днюха превратилась в вечеринку его друзей.

Я невнятно мычу «угу», думая, что пыльный спортивный седан, стоящий у входа, – даже более пыльный, чем в день, когда я его впервые увидела, – вполне может принадлежать Адилю. Аня бы никогда его не пригласила, но если в составлении списка гостей принимал участие Роберт, то Адиль вполне может быть здесь.

Это плохо. Лишь последние несколько дней мне наконец удалось перестать о нем думать. Вернее, не вспоминать. Воспоминания – коварная вещь, потому что всегда приходят без спроса. Подстерегают тебя, когда ты максимально безоружен: например, варишь себе кофе или смотришь в окно по дороге на работу.

– Адиль тоже здесь? – решаю спросить напрямую.

Аня корчит жалобную гримасу и виновато дергает плечами.

– Да. Я Робу напоминала про их конфликт с Димасом, но ты же его знаешь. Поржал и сказал, что типа не маленькие, разберутся.

Я нервно вздыхаю. Порой гостеприимство Роберта выше моего понимания. И злиться на него невозможно. Просто он такой – душа нашей компании. Со всеми поддерживает связь и со всеми хочет оставаться в хороших отношениях.

Аня подводит меня к столу и представляет тем, с кем я еще не знакома. Несколько человек с ее бывшей работы: Валентина, Евгения, Римма и парень по имени Эрик, который из‑за своего жеманного голоса походит на гея.

– Что будешь пить, дорогая? – не пытаясь развенчать первое впечатление, спрашивает он.