Однажды мы придем за тобой
Все произошло моментально – двери открылись и рядом со мной плюхнулся здоровяк негр, один глаз которого был прикрыт повязкой, а на заднее сиденье с грацией балерины впорхнула юная особа. Особо полюбоваться ею мне сначала не удалось – черномазый ткнул меня в бок стволом чего‑то куда более крутого, чем мои оставшиеся в багаже Цезаря «беретты», и, ощерившись, сказал с легким акцентом:
– Попробуй подними жиопу, и я тебе ие прострелю!
Я только плечами пожал, внутренне при этом обмякнув. Ну все, bucco di culo, приехали, cazza de diablo!
– Ах, какой красивый мальчик! – прощебетала девица сзади. – Прямо словно сошедший с картин Сандро Боттичелли, но, надеюсь, кхм… а, ладно.
– Кто вы? – спросил я, поразившись тому, как хрипло звучит мой голос. – Вы из полиции?
– Фу, мы что, похожи на сраных фараонов? – воскликнула она. Mamma mia, а я и не думал, что ругаться можно так… сексуально.
– Откуда мне знать, – пожал плечами я. – Ваш напарник похож, простите, на вышибалу в борделе, а вас я даже не разглядел.
Как ни странно, негр на мое замечание не обиделся, наоборот, расплылся в плотоядной улыбочке и сказал:
– Замиеть, милая, он уже второй, кто миеня отправляет работать со шлюхами… я дажие подумываю, ние пойти ли и впрямь трудииться в публичный дом?
Он легонько ткнул меня в пузо своей пукалкой и добавил:
– Смиелый мальчик, но глупый.
– Может быть, – ответил я, понимая, что нарываюсь, – и что, che cazza, на моем месте сделал бы умный человек? Со всем соглашался? Молил о пощаде? Так вот, neanche cazza!
Девушка рассмеялась – ее смех звучал так, будто кто‑то бросил на мраморные ступеньки горсть серебряных монет.
– Наш человек, а, Баррака? Ну, мальчик, обернись и скажи, похожа ли я на полицейского?
Я обернулся. М‑да… видал я девочек красивых. И очень красивых видал, даже красивее ее. А может, и нет. В этой было что‑то, отличавшее ее от остальных. Что‑то даже не во внешности, что‑то внутри.
– В полиции, конечно, есть симпатичные девочки, – сказал я. – Но такой, как вы, нет, да они и не заслуживают. Вы больше похожи на звезду 3D‑видения. И если вы обиделись из‑за того, что я угнал вашу машину…
Тут она вновь рассмеялась, еще больше монет поскакало вниз по воображаемой мраморной лестнице. Я говорил, что, возможно, встречал девочек красивее ее? Я врал, как il caccare cano, никого прекраснее я не видел, cazzarolla! Когда она смеялась, хотелось даже зажмуриться, это было невыносимо прекрасно.
– А ты ее угнал? – сказала она, отсмеявшись. – Тебе не кажется, figlio mio, что это мы с Барракой тебя угнали?
Я не знал, что ответить. Che cazza, ну да, я попался, как последний лох.
Она протянула руку и коснулась моей щеки:
– Ладно, не переживай. Когда два гроссмейстера играют в шахматы, один из них проигрывает, но из этого не следует, что он дурак. Его соперник всего лишь оказался немного лучше. Мы тебя переиграли. Знаешь почему?
– Почему? – машинально спросил я.
– Честно говоря, мы не должны были тебя переиграть, Микеле, – серьезно сказала она. Я вздрогнул. Ей известно, как меня зовут? Но ведь это значит… – Потому что мы играли на твоем поле. Я не открою тебе секрет, если скажу, что нет такого механизма, с которым ты бы не справился. Я даже не понимаю, почему только машины? Почему не банки, не музеи, не картинные галереи? Ты бы не сфейлил, как Мануэль, у тебя бы получилось…
– Почему? – Она и про Мануэля знает! Che cazza, да кто она такая?
– Потому что ты в этом деле бог. Ты знаешь, что такое индиго?
– Окраска кузова? – удивился я.
Баррака фыркнул. Девушка зыркнула на него строго.
– Н‑да… ладно, так вот, просто запомни: мы не должны были тебя переиграть. Ты мог бы вычислить, как мы сумели спрятать иголку в груде иголок.
Che cazza!!! Это было только мое выражение! Я даже не говорил его никому… Она что, телепат?
– Мог бы, – продолжала незнакомка. – Но тебя некому научить. Было некому. Но все меняется.
– В каком смысле было? – спросил я. – И, che caz… мммм, простите, как вас зовут?
Она улыбнулась:
– А, да, извини, не представилась. Николь ди Контариди.
– Опа, – сказал я. – Вы что, родственница мэра Флоренции?
– Очень дальняя, – продолжала улыбаться она. Удивительно, когда эта девушка улыбалась, появлялось странное ощущение, что все хорошо и плохо не будет уже никогда. – А ты наблюдательный и эрудированный. Микеле, у меня к тебе есть деловое предложение. Тебе не надоело работать на дядю?
– Надоело, ad profondita di culo, – сказал я и покраснел. – Простите…
– Che cazza, я так похожа на ангела, что в моем присутствии нельзя упомянуть задницу? – спросила она весело. – Матерись сколько хочешь, я сама не прочь порой приложить, спроси у Барраки.
Негр коротко кивнул. Внезапно он даже показался мне симпатичным – не в том смысле, не подумайте. Как человек. Ну и что, что глаза нет?
– Так вот, – продолжила Николь, – предлагаю тебе послать своего дядюшку va fan culo и работать дальше только на себя… на нас.
– На нас? – переспросил я.
– На тебя, на меня, на Барраку, на других таких же, как ты…
– А есть другие? – удивился я. – Не слышал, чтобы кто‑то угонял дорогие машины в товарных количествах. Нет, работали какие‑то шныри на севере, но…
– Твои таланты угоном не ограничиваются, – ласково сказала Николь. – Разве ты никогда не мечтал проектировать машины, а не угонять их? Разве ты не хотел бы сделать Цезарю братьев и сестер?
Откуда она знала имя моего мопеда?! Я немного суеверен, потому никому его не говорил. Che cazza, это глупо, но я боялся, что если кто‑то посторонний узнает имя Цезаря, его у меня угонят…
– Хотел, – ответил я. – Откуда вы знаете… что он Цезарь?
– Quod in multa sapientia multa sit indignatio[1], – задумчиво проговорила Николь. – Прости. Я много чего знаю. Например, почему у твоей тетушки нет фотографий твоей матушки. Ты ведь ни разу не видел ни ее, ни отца, правда?
Я кивнул.
– Я знаю это. И тебе доступно очень многое. У тебя есть два пути: можешь выйти из машины и вернуться к дяде и тете. Без трофея, конечно. Если ты это сделаешь, то ничего не узнаешь… и меня больше никогда не увидишь.
Я сглотнул и сказал:
– Кажется, второй вариант мне нравится больше.
[1] Умножающий мудрость умножает печали (Экклезиаст 4:6).
