Песни радости, песни печали
– И тебе доброе утро, отец, – вяло ответил Елисей, потягиваясь в постели.
– Утро ли? – чуть было не закричал царь. – Полдень на дворе, а ты все дрыхнешь, как медведь в спячке.
Свет от дверей померк – его заслонили две мужские фигуры, застывшие на пороге. Крылатый Елисеев опричник и царский прислужник в сиреневом кафтане одновременно попытались проникнуть в палаты цесаревича, но проход оказался слишком узким для двух мужей.
– У нас уговор был, помнишь? – Салтан не мог скрыть своей досады, пусть и пытался говорить тише. – Утренняя трапеза вместе со мной и матерью. Раз в неделю, по пятницам.
– А сегодня как раз пятница, – подобострастно вставил прислужник, чем заслужил неодобрительный взгляд крылатого опричника.
– Вот именно. Не держишь слово. – Салтан подождал сыновьего ответа, но услышал лишь шорох под одеялом. – Что ты там шелудишь? Совсем стыда нет?
– Да почесался просто! – чуть не смеясь, ответил юноша.
Царь нарочито тяжело втянул воздух, протяжно выдохнул и озорно взглянул в сторону дверей. В них так и стояли, притаившись, опричник с прислужником.
– Дело важное у меня к тебе есть. Портрет княжны Новоградской прислали, хотел рассмотреть с тобой вместе.
Нагой царевич приподнялся из‑под одеяла и уселся, опершись на изголовье.
– Хороша?
– Молоденькая, – пожал плечами царь. – Подай‑ка картину, – приказал он слуге, и тот наконец прорвался в полутемную опочивальню.
Едва дыша, он поднял над подушками массивную золотую раму, расположив портрет напротив цесаревича. Тот вскочил с кровати, снова обнажившись. Царь вновь закатил глаза, но на этот раз ограничился вздохом. Елисею будто было совершенно неважно, что его увидят нагим другие люди. Одернув тяжелые шторы, он вернулся в постель и принялся рассматривать полотно. На него глядела белокурая девица, замершая в неестественной позе. Лицо ладное: точеные скулы, цвета озерной глади глаза, тонкий, чуть вздернутый носик и мальвовые губы. Взгляд цесаревича скользнул по узкому подбородку, пробежался по бледной лебединой шее и впился во вздыбленные холмы васильковой ткани. Наклонив голову, чуть сощурив глаза и вытянув губы, Елисей коснулся зеленовато‑коричного камня, висящего на его груди. Потерев самоцвет, его рука соскользнула на янтарную кожу и поползла вниз по молодому торсу.
– Оставьте здесь, – не отрываясь от портрета, велел цесаревич.
– Понравилась, значит, – довольно проговорил Салтан. – Попрошу Велимира отправить дочь на смотрины. – Вмиг посерьезнев, он пробасил, обращаясь к Сиреневому Кафтану: – Портрет забери.
– Отец!
– Ты и без него… довершишь начатое! У тебя тех портретов – полные закрома! – Царь дошел до дверей и, не оборачиваясь, бросил: – К обедне‑то хоть объявись, мать порадуй. – И скрылся в зелени сада.
– Вы заметили, какие здесь волны? – обратился к княжне молодой щеголь в густо расшитом кафтане. – Все дело в том, что здесь сливаются течения теплой Восточной и холодной Западной рек и покровительствующие им богини Агидель[1] и Дана[2] схлестываются водоворотами, выясняя, кто сильнее.
Княжна тихонько вздохнула, не поворачивая головы. Еще оставалась надежда, что, если не обращать внимания на непрошеного поклонника, он потеряет к ней интерес и переключится на того, кто готов продолжать беседу. Не дождавшись ответа, щеголь предпринял еще одну попытку произвести впечатление на завораживающую своей холодной, сдержанной красотой собеседницу:
– А здешние ветра под стать местным правителям. Меняют направления не реже, чем те – свои решения. – Однако, покосившись на княжну, он наткнулся на твердый, строгий взгляд, не оставляющий шанса на продолжение беседы, поэтому в итоге торопливо пробормотал извинения и удалился.
За несколько дней дороги это был уже четвертый путник, пытающийся завести с ней знакомство. Все они были так похожи друг на друга, что выглядели братьями, несмотря на разную стать, возраст и тембр голоса. Скроенные на один лад зипуны и полукафтаны, чересчур богато украшенные для дорожной одежды, словно были делом рук одного и того же портного. Самодовольные, холеные лица, масленый взгляд и упорная докучливость. Они все смотрели на княжну с вожделением охотников, увидевших добычу, а заговаривая, словно расставляли силок на пугливую птицу.
Конечно, ей и раньше приходилось сталкиваться с мужским вниманием, но в родном Новом граде все испытывали трепет перед Велимировой дочерью, чтобы переходить грань приличия, и осмеливались разве что на пылкие взгляды. Здесь же, запертые в ограниченном пространстве узкой ладьи, плывущей из Нового града к столице Буянского царства, они осмелели и пытались навязать ей знакомство. Путешествие изрядно затягивалось из‑за непогоды и вместо обычных двух‑трех дней приближалось уже к четвертому закату. С каждым днем попутчики вели себя все развязнее, так что княжна даже не знала, от чего ее мутит сильнее: от их бесстыдных, обжигающих взглядов или от постоянной качки на бурлящих волнах.
Над головой грузно лежали тучи, сдавливая воздух обещанием грозы и оставляя только узкую светлую полоску между небом и водой. Чтобы побороть тошноту, княжна стала всматриваться в горизонт, пытаясь разглядеть в далеких точках силуэт своего нового дома – Буян‑града. Она слышала от немногих бывавших там, как сильно он отличается от остальных городов Буянского царства.
Обыкновенно всех прибывших завораживали роскошное убранство и щекочущие небо крыши высоченных теремов. А выше всех них – купол царского Салтанова дворца, увенчанный блестящим шпилем. Помимо непривычно высоких хором и оживленной сутолоки на широких улицах, Буян‑град славился роскошными садами и сложной сетью подземных ходов, пронизывающих подбрюшье этого Города вечной весны.
«Уж не затаил ли на кого из наших верховных обиду Переплут[3]? Оттого мы и плывем так долго», – подумалось княжне. Она знала, что конфликты богов, управляющих Буянским царством, могут отразиться на привычном ходе вещей, – во всяком случае, так говорил отец. Никто из пассажиров и экипажа ладьи не мог точно знать, что именно было причиной замедления и кому из богов молиться, чтобы доплыть быстрее.
[1] Богиня холодных рек и течений. Здесь и далее примечания автора.
[2] Богиня теплых рек и течений.
[3] Бог мореплавания у буянцев.
