Великий крестовый поход

– Ты будешь с ней нежен, – произнес он, поглаживая рукоятку ножа.

 

* * *

 

Лето перевалило за половину, ночи становились все длиннее и темнее, но эта ночь оказалась ясной, а бесчисленные звезды давали достаточно света для глаз Тауно и Эйян. Шлюп плыл, подгоняемый бризом, который морщил воды пролива мелкими волнами, с шорохом ложившимися под нос корабля. Время от времени похлопывал край паруса, поскрипывал блок или доска – негромкие звуки, почти не нарушавшие тишины… пока ее не разорвал восторженный рев Хоо.

Позднее он вышел и встал на носу рядом с Ингеборг. Тауно правил у штурвала, Эйян дежурила в «вороньем гнезде», но никто из них не проявлял к парочке на носу открытого интереса.

– Спасибо тебе, милая, – застенчиво произнес селкай.

– Ты свое уже получил, – ответила женщина, кивнув на темноту под носовой надстройкой.

– Могу я пойти с тобой снова?

– Незачем. Уговор есть уговор.

Взгляд Хоо не отрывался от воды, пальцы стиснули доски борта.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Я вовсе не это хотела сказать, – возразила она. Ее пальцы медленно скользнули вдоль борта и легли на руку Хоо. – Ты наш спаситель, и… обращался со мной куда лучше многих из тех, кого я помню. Но мы из племени смертных и живем недолго. Какая между нами может быть близость?

– Но я видел, как ты увивалась вокруг Тауно.

– А почему бы тебе не попытать счастья с Эйян? – торопливо отозвалась Ингеборг. – Она прекрасна по сравнению с моей невзрачностью, к тому же близка к вашему миру и, по‑моему, насладится гораздо больше, чем… но не думай, что я сожалею, Хоо.

– Ты привыкнешь к моему запаху, – с горечью пообещал он.

– Но почему ты выбрал именно меня?

Хоо долго молчал, потом повернулся к ней, сжав кулаки, и ответил:

– Потому что ты настоящая женщина, а не наполовину дочь моря.

Она подняла на него глаза, ее напрягшееся было тело начало расслабляться.

– Мой народ убивал твой народ.

– То было сотни лет назад. На земле о нас давным‑давно позабыли. Я живу мирно возле Сула‑Сгейра, и говорят со мной только ветер, волны и чайки, а соседи мои – медузы да ракушки. Мой покой нарушают только бури да акулы, а зима сменяет зиму, и иногда становится так тоскливо, понимаешь?

– Голое море, голые скалы, и просто небо – без надежды на Спасение… Ах, Хоо!

Ингеборг прижалась щекой к его груди. Хоо погладил ее с неуклюжей нежностью.

– Но почему ты не искал себе кого‑нибудь? – спросила она, прислушиваясь к медленным утроенным ударам его сердца.

– Искал. Когда был молод. Я многое повидал. Но никому не оказался нужен. Люди моря видели во мне лишь урода, и никто не пожелал заглянуть мне в сердце. То, что под шкурой, их не интересует.

– Нет, это не так, – подняла голову Ингеборг. – Не все они такие. Тауно… Тауно и Эйян…

– Да, вроде бы так. Хорошо, что они так заботятся о сестре. И все же… в людях, таких как ты, есть нечто большее. Не могу назвать, что именно… Вы теплее, вы любите по‑другому. Наверное, зная о смерти, вы тянетесь друг к другу – ведь ваша жизнь так коротка. Или же причина в той искорке вечности… душе? Не знаю. Я ничего не знаю о душе, но я ощущал ее в некоторых мужчинах, но больше в женщинах… она похожа на огонек холодной ночью… И в тебе есть этот огонек, Ингеборг, яркий и сильный. Он согревает меня. И считай себя счастливой, пусть даже тебя охватывает печаль, потому что именно из‑за души ты способна любить так сильно.

– Я? – изумилась женщина. – Шлюха? Нет, ты ошибаешься. Что можешь ты знать о людях?

– Больше, чем тебе кажется, – хмуро ответил Хоо. – Потому что время от времени я выходил в ваш мир, и не всегда меня гнали прочь. Пусть я уродлив и плохо пахну, но я сильный и надежный работник. Как иначе я мог выучить ваш язык или ремесло моряка? У меня были друзья среди людей, женщины приглашали меня к своим очагам, а некоторые – поверишь ли? – правда, очень немногие, даже дарили мне любовь.

– Теперь я понимаю почему, – прошептала Ингеборг.

Лицо Хоо исказилось, словно от боли.

– Но не любовь законной жены. Разве мог я, морское чудище, войти в церковь? Все это длилось недолго. Но с мужчинами, ставшими моими товарищами, мы не расставались подолгу и плавали в одно путешествие за другим. Но, конечно же, мне и с ними приходилось расставаться, ведь они вскоре старели, а я – нет. И прошли уже десятки лет с той поры, как я последний раз осмелился встретиться со смертными. А женщина не целовала меня еще дольше.

– Так неужели и мне надо причинять тебе боль? – Ингеборг приподнялась и обняла Хоо за шею, привлекая к себе. Их губы встретились.

– Боль разлуки горька, но останутся воспоминания, – ответил Хоо. – Какие сны я буду видеть! Какие песни пропоет о тебе ветер! И каждой ясной звездной ночью я стану вспоминать тебя и эту ночь, пока не наступит день моей смерти.

– Но ты будешь таким одиноким.

– Это лишь к лучшему, – попытался он ее успокоить. – Потому что причиной моей смерти станет женщина.

– Что? – отшатнулась она.

– Так, ничего. – Он указал на небо. – Видишь, как сияет Большая Медведица?

– Нет, Хоо, – взмолилась Ингеборг, задрожав, хотя набросила плащ перед тем, как выйти на палубу. – Расскажи мне все, прошу тебя. – Она смолкла. Селкай тоже молчал, закусив губу. – Мы станем… мужем и женой… до конца плавания. А за последнее время я насмотрелась столько колдовства, что мне на всю жизнь хватит. И раз эта тайна может коснуться меня…

Хоо вздохнул, покачал головой и ответил:

– Нет, Ингеборг, не бойся. Я… я столько скитался по морям в одиночестве, что приобрел как бы… второе зрение. И догадался, какой станет моя судьба.

– Какой же?

– Настанет день, когда смертная женщина родит мне сына, и мне придется забрать его с собой, дабы люди не сожгли его, назвав демонским отродьем. А женщина выйдет замуж, и ее муж убьет нас обоих.

– Нет, нет!

Селкай скрестил на груди руки.

– Я не боюсь за себя. Но сына мне жаль. Правда, к тому времени, когда это произойдет, Волшебный мир превратится в слабый, угасающий огонек и вскоре угаснет навсегда. Так что, пожалуй, такая судьба станет милосердием для него. Да и для меня тоже.

Ингеборг тихонько заплакала. Хоо не осмеливался ее коснуться.