Боевой устав гнома
– Есть идея получше, – улыбнулась она. – Совместим урок истории с музыкальным. Давайте сюда сундучок с инструментами и свою букцину.
Солдаты немного оживились. Прозерпина взяла из сундука арфу и стала проверять звучание струн, пока Федор по одному вызывал гоблинов и вручал им инструменты, спрашивая предварительно названия у гномеллы и проверяя собственноручно.
– Боксугр, ты на своей букцине играешь! Рож, держи шаркунок, да не сломай! Квакваса, тебе маракасы, Нуггар, получи гуиро! Ничего сложного, только попадайте в ритм. Цаво, держи ахоко. Онибабо, будешь хлопать руками по своей доске, не пропадать же ей. Клюш, вот тебе шекере, Пунай – бери аюнга. Цепляй на ногу, зазвучит когда танцевать начнешь.
– Можно мне тоже такую? – насупилась Клюш.
– Второй нет. Для двоих плясуний мало места, потом поменяетесь… Сир Минджуку, вам достался дамару, самый ценный инструмент.
– Целиком сделан из черепных костей гнома и гномеллы, – пояснила Прозерпина и показала плоский двухсторонний барабанчик, формой похожий на ручное зеркало, с ручкой и шнурком, обвязанным вокруг его узкой части. – Играть вот так. – Она покрутила кистью, так что шарики на концах шнурков звонко постучали по мембранам.
Капеллан с уважением принял костяной барабан. Гоблины принялись издавать нестройные звуки своими инструментами и громко им радоваться. Фенриц тоже подключился, подвывая и гавкая в меру способностей.
– Сначала я одна спою, а вы подыгрывайте. Но негромко, чтобы слова не заглушать. И запоминайте их! Это запрещенная песня гномов‑подпольщиков, в которой содержится вся историческая правда о Ядре, без прикрас и умолчаний. И без фальсификаций, конечно.
Прозерпина поглубже вздохнула, ударила по струнам арфы и приступила:
– Для обретенья дома и чтоб добыть добро,
Старательные гномы пробили путь в Ядро.
Трудились что есть силы, и вскоре грянул пир –
Стал радостным и милым пустынный прежде мир.
Но счастье не продлилось на долгие века,
В Ядре беда случилась, вскипела, как река.
Ворвались орды зомби и стаи упырей,
Чтоб слопать гномьих деток, отцов и матерей!
И вскоре, хоть и бился бесстрашно каждый гном,
Лежал живой на мертвом, а мертвый на живом.
А кто не пал в сраженье по прихоти судьбы,
Рабом стал в услуженье у вражеской толпы.
Но знаем – недалече урочный грозный час,
Ядро расправит плечи, сплотит для битвы нас.
Восстанем как гиганты, гномеллы и гномы́ –
Пинками некромантов прогоним в Пекло мы!
Во время ее исполнения Евронимус с испуганно‑удрученным видом смотрел в пол и порывался открыть свой баул. Но заметил это только комиссар, все прочие с удовольствием подыгрывали или прихлопывали, а Пунай еще и пританцовывала, крутила могучей задницей прямо перед Стволовым.
– Такое впечатление, что ты хочешь присоединиться, – с усмешкой сказала гномелла бывшему начальнику, закончив песню и переждав ликование солдат, которые все как один обнаружили в себе исполнительский дар. – Не боишься? Кимерис за такие песни на угольные рудники ссылает пожизненно.
– Мне как дезертиру и так смерть полагается. – Принц смерти бережно извлек из баула заверный в тряпку предмет. – Можно сыграть? Это мой любимый инструмент, называется «плачущий гном». Я тоже хочу с оркестром выступать.
– Валяй, – разрешил афроорк. – Оркестр народных инструментов, un‑fucking‑credible!
– Имени героев Подтеменья! – льстиво подхватил Квакваса.
И «плачущий гном» Евронимуса привнес в исполнение так недостававший песне драматизм. Бывший чиновник с упоение работал каменной палочкой с накрученной на нее жилой, извлекая из маленького барабанчика стонущие трагические звуки. Нравилось всем, особенно гоблиншам, которые даже пустили слезу на куплете с описанием гибели гномов. Фенриц, правда, недовольно взрыкивал из‑за конкуренции и стучал хвостом, однако держал себя в лапах и песню не испортил.
* * *
Федор сам вызвался дежурить во время ночного привала. Обычно эту обязанность исполнял Зак, как и все орки, легко переносивший ночное бодрствование, но комиссар заметил, что тот выглядит усталым, и предложил хорошенько выспаться. Для порядка немного посопротивлявшись, Маггут согласился.
Компанию во время дежурства составил верный Фенриц. Как любая из собак Самата, он считал Стволова великим вожаком еще с тех пор, когда Федор посетил их город заколдованным, в облике псоглавца.
Не дожидаясь, пока все улягутся, караульные отправились в обход. Сначала удалились на несколько сотен шагов вперед, вдоль рельсового пути, затем развернулись и пошли обратно, забирая влево. Обогнули лагерь по широкой дуге, и вновь вперед. Так и ходили, то расширяя зону патрулирования, то сужая. К счастью, рельеф в этом месте был сглаженным, крупная растительность отсутствовала, видимости ничто не мешало. Сначала Федор держался настороженно, но мало‑помалу расслабился. То и дело посматривал в недалекие каменные небеса, гадая, что сейчас над ними располагается в Подтеменье, а что в Даггоше. Пса не заботили географические размышления, он ловил среди густых трав какую‑то живность и с удовольствием поедал. Но и обязанности сторожевой овчарки не забывал – периодически замирал с высоко поднятой головой, принюхивался и прислушивался.
Когда время караула уже близилось к завершению, вернулись в лагерь. Фенриц, взглядом испросив разрешения и получив его, тут же запрыгнул внутрь панциря черепахи, а комиссар решил проверить, как отдыхает личный состав. Не стянул ли кто одеяло с товарища, не сунул ли потные ноги под самый нос. Да мало ли что могут учудить солдаты на привале?
Уставшие воины посапывали и похрапывали, и лишь в дальнем углу платформы теплился желтый огонек. Там кто‑то сидел, согнувшись. Плечи бодрствующего экспедиционера еле заметно двигались.
– Боец, – громким шепотом позвал Федор, – ты там что, блох ловишь?
