Функции памяти
Когда я всё‑таки не выдержала и поставила точку в наших с Ильёй отношениях, тот даже не удивился. Что поделать, я всегда была отвратительной актрисой, так что изменение поведения он не мог не заметить, просто – молчал и ждал. Спросил только, действительно ли я люблю другого. И что было отвечать? Что я потихоньку схожу с ума и изменяю ему во сне? Пришлось извиниться и заверить, что дело во мне, что я не готова и всё такое. Кажется, он не поверил, даже несмотря на то, что после расставания с ним я уже не пыталась завести новые отношения: какой смысл, если закончатся они тем же?
Тот психотерапевт, который пытался разобраться со снами через проблемы в наших с Ильёй отношениях, утверждал, что сны – это результат каких‑то проблем в реальности, и всё приговаривал, что нужно вернуться назад, в начало. Вылечиться он не помог, но…
Полгода назад, анализируя в одиночестве пустой квартиры собственную жизнь с первых детских воспоминаний, я отчётливо поняла: пресловутым «началом» в моей в основном нормальной и спокойной жизни могла считаться только трагедия на Индре.
Когда определилась с направлением поисков, стало немного легче.
Конечно, я не надеялась провести собственное расследование и обставить опытных следователей со всеми ресурсами ИСБ, думать о таком попросту глупо. Но вместо случайных мозгоправов я решила обратиться к тем специалистам, которые работали с моей памятью.
С трудом, но я всё же нашла контакты одного из них. Несколько раз мы встретились, поговорили, он провёл пару обследований – и развёл руками. Не нашлось никаких подтверждений, что корни нынешних проблем уходили в то белое пятно, скрывшее трагедию. Только врачебное чутьё, на основе которого, конечно, не поставишь диагноз и не назначишь лечения, подтверждало моё предположение: вся проблема в том, что случилось на Индре.
Ещё месяц мы пытались избавить меня от снов вовсе. Это оказалось несложно, хотя и пришлось спать у него в НИИ под контролем приборов. Вот только качество такого отдыха по непонятным причинам резко снизилось. Я уставала, чувствовала подавленность и вообще выдавала психологическую картину углубляющейся депрессии при совершенно нормальных физиологических показателях.
Такой странный эффект очень заинтересовал специалиста, который был в куда большей степени учёным, чем врачом. Но служить предметом его научной работы я тогда категорически отказалась, поблагодарила и ушла.
Именно тогда в голове родилась глупая, но очень навязчивая мысль: нужно вернуться на Индру, в храм, и вот там я смогу что‑то понять.
Некоторое время я с ней боролась, пытаясь слушаться здравого смысла и голоса разума. Но уверенность всё равно крепла, и, в итоге плюнув на всё, я взяла отпуск, который намеревалась провести, глупо рискнув жизнью на планете, где уже один раз чудом не погибла.
Именно об этом – дурости собственного поведения – я думала, сидя в челноке и таращась в закольцованный красочный ролик, демонстрирующий виды Индры. Думала, но равнодушно, как думаешь о дожде за окном, сидя дома и не планируя выходить.
Я приняла решение, я сюда приехала, а всё остальное – уже как получится. Если я до сих пор не рехнулась, то, если это не кончится, двинусь в ближайшем будущем. Вирт‑зависимость налицо, современная медицина, при всём своём могуществе, почему‑то не помогает, так может, лучше сгинуть в лесах Индры, чем превратиться в безмозглый овощ дома? Родителям уж точно будет легче: один раз пережить потерю гораздо проще, чем годами наблюдать за живым трупом.
Тьфу! Какая ж дурь лезет в голову! Это всё от неудовлетворённости, нейтронно![1]
– Ты первый раз? – выбил меня из бесконечного цикла унылых мыслей женский голос.
– Что? – я с трудом сосредоточилась на соседке справа.
– Первый раз на Индру? – терпеливо повторила она.
– А, нет, не первый, уже бывала, – ответила через «не хочу». Болтовня с попутчицей гораздо лучше вялого попинывания собственной воли к жизни и не вызывает таких мрачных мыслей, так что нечего киснуть.
– И как они?
– Кто, местные? Да нормально, забавные даже. Длинные только очень, здоровенные, сложно привыкнуть, – пожала я плечами.
– Значит, не врут! – глаза женщины возбуждённо сверкнули, и я наконец поняла, что мне кажется в её внешности неправильным: изменённый разрез глаз. Явно пластика, причём сложная, от природы такого не бывает. Глаза больше нормальных, вытянутые, чуть изогнутые, с заострёнными уголками, ярко‑зелёные и с вертикальными зрачками. Правда, последнее было, кажется, заслугой линз.
Ох ты ж… Мумифицировать меня заживо, как говорил мой научный руководитель, вот только конченной ксенофилки мне не хватало!
– У тебя ничего не выйдет, харры не оказывают сексуальных услуг, – попыталась я воззвать к её мозгу. Если он, конечно, избежал последствий любви хозяйки к пластике. – Для них это в первую очередь выражение эмоций, если не любви – то симпатии.
– Так ты же только что сказала, что у них большие…
– Харры большие, а не то, о чём ты подумала! – оборвала я резко, борясь с желанием выразительно прикрыть ладонью глаза. Или лучше рот соседке. – Высокие, потому что ноги у них длинные.
– Ну ничего, эмоций у меня более чем достаточно, – восторженно прижмурилась она. – Я всю жизнь мечтала на неков посмотреть!
Я открыла рот, чтобы предупредить… но, подумав, закрыла.
Перед полётом на планеты к представителям чужих цивилизаций всегда проводят инструктаж, что можно, а что категорически запрещено. И если эта дура слушала его каким‑то не предназначенным для этого местом, то это только её проблемы. Свернёт ей кто‑нибудь шею за грубое оскорбление – туда и дорога.
И – нет, вообще не жаль. Из‑за таких, как она, некоторые ксеносы людей к себе на планеты не пускают совсем, только по особому разрешению, которое будешь выбивать до тепловой смерти Вселенной.
Экзотики ей захотелось, тьфу!
– А ты тоже отдыхать? – спросила она.
– Нет, по работе, – отмахнулась поспешно, уже жалея, что заговорила с ней. Лучше бы дальше самоедством занималась!
– Ужас, как так можно! Ну хоть пара вечеров свободных будет?
– Нет, я на ближайшем лайнере обратно, – упёрлась решительно, а собеседница, чьё имя я так и не узнала, окончательно скисла.
– Как жаль! Она ведь такая необычная!
– Кто? – растерялась я от резкого перехода.
[1] Нейтронно – однозначно, определённо, с гарантией, «стопудово». Слово вошло в обиход и стало популярно около ста сорока лет назад, когда космическая миссия достигла первой в истории человеческой космической экспансии нейтронной звезды.
