Лелег

Море волнилось, по его поверхности пенилось и шипело что‑то вроде газировки. Повсюду главенствовал белый цвет. И песок белый, и само море белое, и небо почти теряло голубой оттенок, а уж облака вообще слепили такой необыкновенной яркости белизной, какую на земле и не встретишь. Над головой постоянно барражировала птица, вроде чайки, только с красной головкой и не таким массивным клювом. Наверное, крачка. Ни на секунду не умолкая, издавала пронзительные истерические звуки, которые изводили. Сколько ни пытался отвлечься на что‑нибудь другое, ничего не получалось. Звуки буравчиками сверлили мозг, проникали в грудь, далее в печёнку и кишки. Лейтенант, впадая в отчаяние, нервически швырял в назойливую птицу камнями. Крачка, смеясь над бессмысленными потугами, кричала ещё пронзительнее, переполняя пространство всепроникающей агрессивной какофонией. Одна улетала, на смену возникала другая. Прямо сигнализация какая‑то! Чтобы тундра знала: чужой идёт.

Когда истёк пятый час пути, перестал обращать внимание на крачек. Ноги налились и стали тяжёлыми. Не помешал бы привал. Но по времени скоро должен начаться прилив, придётся топать по тундре. И лейтенант в очередной раз послал в эфир сердитое ругательство в адрес бригадира, товарища Голубцова. Товарища! Тамбовский волк ему товарищ. Когда нужен был медик за пятьдесят километров к оленеводам, в семье одного из них заболел ребёнок, а местных фельдшеров на месте не оказалось, нашли и вертолёт, и оленей. Обратно добирайся, как хочешь. А что я могу, разводил Голубцов руками перед разгневанным артельщиком Нечаевым, мужем местной медсестры, вся техника задействована, рация неисправна. Транспорт от Божка не вызвать. Может, через пару дней?

До части от Кии свыше тридцати километров. Стойбище располагалось за Кией ещё в двадцати. Лейтенант в первый день прошагал их бодренько, благо, погода пасмурничала, не упарился. Даже любопытство потешил вдоволь. Несколько раз выбегали поглазеть на непрошеного гостя песцы. Страшненькие, облезлые, серо‑синие. Зимой‑то они красавцы, мех длинный, пушистый, на солнце блестит, играет радугой. В одном месте наткнулся на столпотворение. Чайки с бакланами висели над берегом тучей, истошно, как в драке, крича и скандаля. Перья кружились, будто снег первый крупными хлопьями падал.

Подойдя, обнаружил выброшенную волнами небольшую белуху. Длиной метра два, рыбина уже не имела глаз и половины мяса вдоль хребтины. Исклевали. Сделалось не по себе. Вдруг нападут? Но хищники разом смолкли и разлетелись, недалеко. Геннадий ощутил непреодолимое омерзение. Даже замутило. Пнул сапогом, отчего безжизненная туша закачалась, будто на волнах. Завибрировал подкожный слой, толщина которого достигала местами десяти сантиметров. Потянуло резким запахом, как в детстве, когда мама заставляла глотать вонючий рыбий жир. Чуть не вырвало, хорошо, пустой желудок. Созерцать картину смерти, застигшей кого бы там ни было, человека ли, животное, противно чувственной природе. Смерть была и будет во все времена ненавистницей всему живому, хотя бы потому, что неизбежна, как его итог. Что ж тут интересного? Одно отвращение.

Лейтенант поспешил дальше. Через минуту за спиной возобновился душераздирающий гвалт. Зависла очередная крачка. До Кии добрался часа за четыре. Помимо Голубцова в деревне ещё один имелся бригадир, тётя Сара Коткина. Увидев Савватиева издали, кинулась навстречу:

– А почему Вы, доктор, пешком? Они что же, не подвезли? Вот раззвездяи! Ненчура несчастная.

Тётя, вообще‑то, сама имела типично раскосые глаза, выдающиеся скулы, маленький носик и кривоватые голени. Но всем упорно доказывала, что она коми. Мы, говорила Сара, народ порядочный, не то, что эти, ненцы. Доктору ничего не оставалось, как усмехнуться и развести руками. Серафима Энгельсовна Коткина руководила оленеводами не первый год, но только ими. Голубцов же и рыболовами, и зверодобытчиками, и механиками гаража, и даже контролировал государственную торговлю. Бригадиры по известным причинам постоянно не ладили и не упускали возможности вставить коллеге шпильку. Сейчас же получалось, что врача от ракетчиков, оказавшего медицинскую помощь маленькой дочке оленевода из Сариной бригады, они же, оленеводы, и бросили на произвол. Ох, она их костерила! Прошлась и по батюшке, и по матушке. Гена слушал и краснел. Даже перестал обижаться. Хотя, по идее, на руках должны были носить. Как‑никак, ребёнка спас.

Впрочем, рассудил здраво попозже, они ведь не требуют, чтоб им гимны пели за то, что оленей выращивают. Героического в их буднях поболе моего. Гордыня, батенька, гордыня. Возомнил невесть что. Не удивлюсь, если и дальше пешкодралом чесать придётся. Хотя… должны же довезти, в конце‑то концов! Я им доктор или где? Энгельсовна пригласила в дом. Угостила чаем. Опять чаем! От одного слова покоробило. Достали до самых печёнок своим чаем. Спросила, где думает ночевать? Сказал, что пойдёт к Василь Васильевичу Нечаеву. Прошлой зимой выезжал к его заболевшей жене, проторчал неделю. Серьёзным диагноз оказался: менингит. Госпитализировать надо было! Но не унималась метель, погода оставалась нелётной. До ближайшей‑то больницы около трёхсот вёрст. Если бы не он, остался б Василь Васильевич в очередной раз вдовцом.

Сара обещала переговорить с Голубцовым насчёт машины. Гена поблагодарил и направился к Нечаевской избе, что стояла метрах в ста. Коткина на прощанье сунула бидончик со знаменитой их беломорской селёдкой, утром только посоленной. Презент. Ну, что ж, и на том спасибо, дамочка.

– Дядя Гена! – кинулась на шею младшая Алёнка. – Ты почему долго не приезжал?

Тут же подскочила другая, постарше, Катюха, и давай обниматься да целоваться. Обе навалились, чуть с ног не сбили. Лейтенант поднял руки, мол, сдаюсь, уселся на диван. Девчушки капитуляцию приняли и взгромоздились на доктора с ногами. До чего же им было хорошо! Неженатый, молодой, симпатичный, он и сам в последнее время стал замечать, что инстинкты принялись тянуть душу к чему‑то стабильно уютному, семейному. Безумно было приятно тискаться с очаровательными крошками, словно они его собственные. В нём напряжённо, будто колокол, гудело созревшее, но неудовлетворённое отцовство. Руки делались необыкновенно нежными, горячими. В то же время невероятно сильными. Не дай бог, случись что, Гена готов был землю перевернуть, дабы оградить этих, пусть и чужих, чадушек от любой напасти. А сестрёнки, чувствуя всё, наседали, как на собственного папку, наслаждались щедрой порцией ласки и нежности. Всем троим действительно было очень хорошо.

– Что за птичий базар? – воскликнул с порога Василий Васильевич. – Такой шум, а драки нет? Эй, хозяйки, разве так гостя дорогого привечают? А ну марш на кухню!

Мужчины обнялись.

– Ген, я очень рад тебя видеть, – Нечаев расчувствовался.

Многим, если не сказать больше, он был обязан Савватиеву, который, в свою очередь, редко встречал людей такой, как у Васи, души. Сердцем, можно сказать, прильнул к этому мужественному человеку.

– Где Марина? – доктор, если честно, не очень расстроился, что жены Василия ещё не было дома, потому что чувствовал, как она ревновала и мужа, и даже его, Савватиева, к памяти той.