Лелег

Петя и споил вертолётчиков. Сам‑то давненько пристрастился, в запои, бывало, уходил на недели. Стали взлетать, да не рассчитали крен. Вертолёт чиркнул винтом по песку и рухнул. Экипаж практически не пострадал, так, ушибы, ссадины. Командир лёгким сотрясением мозга отделался. Но были солдаты. Один погиб, сгорел. Не успели вытащить. Канюкова взрывом так высоко подкинуло, что все подумали: конец Петеньке. Лежал без признаков жизни. Потом вдруг вскочил и, протерев глаза, спросил, а что, собственно, случилось? Оказалось, пьяный как зюзя. Спал. Потому и не переломался, расслаблен был. Каким‑то осколком Пете повредило артерию на руке, отчего потом не прощупывался пульс, и часто принимали за мёртвого. Напьётся и лежит бездыханно, соседи или кто там подвернётся добросердный, потрогают руку, где обычно пульс щупают, и поднимают панику. Сразу, конечно, вызывают фельдшерицу поселковую или доктора от ракетчиков. Морока с Петей Канюковым! А ему, дурачку, как с гуся вода. Ходит, хихикает да про случай с вертолётом рассказывает, иногда по несколько раз одному и тому же человеку.

Обломки вертолёта до сих пор лежат рядом с деревенским погостом. Доктор с Василием Васильевичем, как проснулись, пошли искать Голубцова. Но сначала сделали крюк.

– Вот здесь и случилось, – Нечаев кивнул на куски дюралюминия, лопастей и остатки кабины. Двигатель, аппаратуру после катастрофы вывезли на полигон. Командира экипажа судили. Отбывал срок в колонии общего режима под Архангельском.

– Солдатика где похоронили, не знаешь, Василь Василич?

– Отправили на родину. В цинковом, как водится, гробу. За что пацану смерть безвременная?

– М‑да. Матери‑то каково?

– Матери… А отцу?

Постояв в молчании, они прошли до кладбища. Галин холмик среди прочих, наполовину занесенных песком, выделялся. Памятничек был покрыт свежей серебрянкой, блестел. Звёздочка на солнце светилась алыми лучами, как будто внутри лампочка. Невысокую деревянную оградку Василий Васильевич выкрасил ярко‑синей краской. Песок постоянно выметал. Помимо обязательных в тундре ромашек, росли какие‑то дивные, похожие на орхидеи, цветы, что поразило Геннадия. На севере, и такое.

– Специальный сорт из Голландии, – пояснил Нечаев. – Катюше приходит «Юный натуралист», ещё в прошлом году подписались. Так в одном из номеров про этот морозоустойчивый сорт было пропечатано и адрес фирмы. Ну, я написал. Не поверишь, через месяц семена прислали бесплатно. Просили сообщить, как прижились, как растут в наших условиях.

– Прямо диво дивное. Я тут, кроме ромашки, пушицы и морошки, никаких цветов не встречал.

– То‑то, брат. Вся жизнь наша диво.

Замолчали. Гена, почувствовав, что Василий Васильевич едва сдерживается, тактично отвернулся. Обойдя вокруг оградки, засмотрелся на Галин портрет. «Удивительное у неё лицо. Симпатичное и в то же время какое‑то необыкновенное. Глаза. Господи, так похожи на глаза моей, – вдруг поймал себя на мысли, что назвал ту, ленинградскую, своею. – Интересно, она смогла бы вот так, в ночь, в метель, на какую‑то колику кишечную? Жизнью рискнуть. Это ведь героизм, по большому счёту? Ну, да. Конечно же, героизм. Вот лежит, молодая, красивая, горячо любимая. А кому какое дело? Вспомнят ли через десять, двадцать лет?» – доктор глубоко вздохнул и вздрогнул, потому что в этот самый момент Василий Васильевич положил на плечо ему руку.

– Гена, надо идти. А то Голубцова не поймаем.

– Да и хрен с ним, Вася. Я больше чем уверен, что не поймаем. Цепочка невезения там ещё, в стойбище началась. Пешком пойду. Может, так и надо?

– Тридцать километров, Гена. На машине как‑то сподручнее, – и развернулся в сторону деревни.

Лейтенант всё не мог оторваться от Галиных глаз. Он выпрямил спину, поправил обмундирование, застегнулся. Потом приложил руку к козырьку, отдавая честь погибшей коллеге, и, молодцевато развернувшись, несколько метров прошагал строевым.

Оба не могли даже предположить, что из‑за старого баркаса, лежавшего на боку метрах в пятидесяти, наблюдает Марина. Видела, и как муж смахнул слезу, и как доктор отдал честь. Ей даже показалось, что Галя оттуда, с фотокарточки, заметила её и улыбнулась, умоляя не сердиться на Васеньку, тем более что они теперь какие ж соперницы. И Марина уткнулась лицом в ладони, плечики её тоненькие задёргались, а в висках возникла, ставшая уже привычной после перенесенного менингита, пульсирующая боль. Всегда появляется, когда Марина плачет. Особенно, если плачет из‑за Гали. Да она и плакала‑то в основном только по этой причине. Так‑то Марина женщина мужественная, выносливая. Василию повезло с ней. Катю приняла как родную и любит так же. Может, и больше. К Гале до сих пор ревнует. «Нет, не будет он меня любить, как любил её, да и сейчас, мёртвую, любит. Господи, а уж сама‑то к нему присохла, до самой смерти не отсохнуть. Нигде такого второго мужика не найтить мне».

 

Голубцов, естественно, как сквозь землю провалился. Чтоб лишний раз не объясняться по поводу якобы отсутствующего транспорта. Бензина пожалел, сволочь! Вчера ещё Гена понял, куда клонит. Слишком уж картинно руками разводил, мол, что я могу. И дабы отстали, пообещал что‑нибудь подыскать утром.

– Тьфу! Так и знал. Хитрая бестия, бригадир наш, – ругался Нечаев, виновато глядя на доктора. – Что теперь делать? Пошли Сару тормошить.

– Оставь, Васильевич. Наверняка уже замаскировалась между кочек. Когда им надо, и приветливые, и щедрые. А как до дела доходит, то от куропатки больше толку, чем от «лопат» ваших. Кстати, почему вы их «лопатами» дразните?

– Да потому, что у них физиономии, как лопаты.

– А серьёзно?

– Народность местная раньше лопарями обзывалась. Думаю, потому.

– Логично.

– Только, знаешь, лучше вслух так не говорить. Оскорбление всё равно что. Ненцы этого не заслужили. В сущности, отличные ребята. И Север наш без них не сможет выживать.

– Ну, ладно, – лейтенант взялся за сумку. – Пойду я, пока отлив.

– Я бы на лодке по морю отвёз, да шторм сегодня. С утра смотреть ходил. Опасно.

– Да ладно, не переживай. Дойду, что мне, молодому, содеется?

– Я тебя до речки провожу, там перенесу.

В молчании дошли до небольшой речушки, что сбегала из‑за дюны в море говорливым потоком. Нечаев, как лейтенант ни противился, взвалил его на спину и перенёс на другой берег, сам вымок по пояс.

– Вот, а ты брыкался. Слушаться старших надо, товарищ доктор!

– Спасибо тебе, Василь Василич! За всё спасибо, не только за эту речку.

– Да за что ж меня‑то благодарить? Это я тебе по гроб жизни обязан.

– Не скажи, родной, не скажи. Я после встречи с тобой, Галей, с девчонками твоими, Мариной по‑другому мир видеть научился. Это, брат, дорогого стоит. Понимаешь?