Лелег
Опять повисла тишина. И вдруг…
– Имел бы я‑га златые горы и ре‑е‑е‑ки по‑го‑лные вина.
С улицы влетела озорная мелодия, сопровождаемая звонкими переливистыми аккордами. Все кинулись посмотреть, рискуя, и не без оснований, вывалиться. Посреди упиравшейся в их подъезд узкой асфальтированной с трещинами и выбоинами дороги стоял небольшого роста мужчинка и от души растягивал меха. Гармошка задорно отзывалась, и по спящему кварталу носилось звонкое эхо. Одинокому полуночному гармонисту, очевидно, абсолютно ни до чего, кроме своей тальянки, на которую он уложил курчавую головушку, не было никакого интереса.
Димка закричал:
– Эй, мужик! Давай к нам.
Гармонист поднял голову, отыскал глазами, откуда кричат, и с готовностью откликнулся:
– А бить не будете?
– Да ты что, родной!
Горев заметно воссиял, преобразился, воспарил духом. Гармониста сам бог послал. Обстановочка‑то сделалась малость гнетущей.
– Здравствуйте, люди добрые! – мужчинка поклонился честной компании и без обиняков уселся за стол, куда его ещё никто не приглашал. Всё так же, не церемонясь, наполнил рюмку. – За здоровьице прекрасной хозяюшки.
Ольга, немного ошарашенная внеплановым блицкригом, приподнялась, чтобы положить новому гостю закуски. Мужчинка же, быстренько опростав первую, ухватился за бутылку, налил и под восхищёнными взглядами опустошил вторую рюмаху, загрызнув маринованным огурчиком.
– Вот это по‑нашему! – заорал Димка и кинулся лобызаться. – Молодец, гармонист! Как величать‑то тебя, кто ты такой вообще?
Гость чинно приподнялся, опять поклонился.
– Капитан‑инженер Чижиков, господа. Прошу любить и жаловать. И помните, вы обещали, бить не будете.
– Да что ты заладил. Дорогой, тут без тебя такая тоска началась. Ну же, давай, развей‑ка её, подколодную.
– Да не вопрос, господа офицеры, – и он, ни разу, как пришёл, не выпустив из рук гармони, развернул меха. – Из‑за о‑о‑о‑строва на стре‑е‑е‑жень…
– …на просто‑о‑о‑р речно‑о‑о‑й волны, – сразу подхватил Горев, сверкнув белком глаза, вокруг которого образовался внушительный кровоподтёк. И переносица у Димки изрядно припухла. Не сломала ли Ольга ему нос, подумал Геннадий.
– Выплыва‑а‑а‑ют расписные, Сеньки Ра‑а‑а‑зина челны‑ы‑ы.
Комната так переполнилась песенным задором, что стены принялись вибрировать, стёкла позвякивать. Громче всех выводила Ольга. Уж так у неё голосисто получалось, Гена прямо залюбовался. Действительно, сорвиголова. И хороша же, сатана! А голос, голос‑то.
Димка на гармонисте прямо‑таки повис, глядел влюблёнными глазами. Потом по очереди пели частушки, в том числе и матерные, хохотали при этом до упаду. Принялись отплясывать барыню, цыганочку. Потом опять пили, пели. И опять плясали, пока не устали.
– Скажи мне, Чижиков, чего бабам надо, – Дима, обнимая изрядно захмелевшего гостя, бубнил о наболевшем. – Ты для них наизнанку, себя не жалеешь. На службе этой окаянной с утра до вечера.
– А все они твари, Димуля. Я этих баб сам ненавижу. Помнишь, когда у вас «Тополь»[1] на старте гавкнулся?
– Ещё бы не помнить. Двое суток по болоту. Головную искали. Я себе тогда, Чижиков, яйца чуть не отморозил.
– Во‑во! А у меня, брат, после того случая…
Он приблизил уста к Димкиному уху и шёпотом поведал о постигшей катастрофе по мужской линии.
– Да ты что! Неужели правда?
– К докторам ходил в госпиталь. Все мы тогда облучились. Как раз ниже пояса. Нас об этом кто‑то предупредил? Хоть словечком намекнул? Мы там загибаемся, а эти вот, – гармонист кинул гневный взгляд, – балдеют тут, жируют, сволочи.
– Что им? У них жизнь лёгкая, не то, что с тобой у нас, Чижиков. Они по болотам радиацию не собирают.
У Димы потекли слёзы обиды.
– Мы страдаем, а наши… – Чижиков опрометчиво произнёс весьма гнусное слово касаемо женщин, – с другими валандаются. Шлюхи они все, бабы эти.
Чижиков не заметил, как сзади подошёл высокий крепыш. Как закрыла ладошками лицо молоденькая его супруга, как вздрогнули у неё плечики.
– Правду говоришь, Чижиков! – Горев уже не соображал, язык у него работал автоматически, реагируя только на механическую речь собеседника. Если бы тут расхваливали кого‑то, Дима в унисон тоже пел бы дифирамбы. Гармонист, чувствуя беззаветную поддержку, совсем распоясался.
– Этих наших так называемых жён гнать с полигона надо. Все они…
Крепыш захватил воротник потрепанного чижикового пиджачка, вытащил гармониста из‑за стола и сильным пинком отправил к выходу:
– Пшёл вон отсюда, мразь недоделанная!
Честно говоря, то же собирался проделать и доктор. Оскорблений офицеры без внимания не оставляют, особенно когда касаемо женщин. Ольга схватила попавшую под руку кружку и запустила гармонисту вслед. Однако Чижиков не собирался добровольно покидать тёплую компанию и решил бунтовать.
– Что, господа ахвицера, правда глаза колет? Песенки когда пели, люб я вам был? А теперь ты, козёл, пинаешься? Щенок! Пороху не нюхал, а на меня, старого капитана, руку поднял?
– Не руку, а ногу, идиот! А теперь вот и руку.
Высокий крепыш, поскольку и сам находился в изрядном подпитии, тормозные рефлексы имел ослабленные, коротко размахнулся. Послышался глухой удар, следом жалобно взвизгнула гармошка, в воздухе мелькнули пыльные подошвы. Гена бросился к «боксёру» и попытался урезонить. Тот же, озверев, отбросил доктора и кинулся пинать народного музыканта ногами. На помощь Савватиеву поспешил молодожён. Крепыша кое‑как оттащили. Из угла вопил Димка.
– Вы что, волки позорные, вытворяете, почто человека забижаете! Да я вас, козлы маринованные, порешу сейчас. А‑а‑а‑й!
Ольга налетела на мужа и колошматила куда попало кулачками, даже подпрыгивала, чтоб заехать ещё и ногой.
– Жену последними словами обзывают, а ты поддакиваешь? Убью!
– А ведь обещали, бить не будете‑е‑е, – уже в дверях причитал Чижиков.
– Да вали же ты отсюда, господи, боже мой, – Гена поспешил закрыть дверь. – Повеселились. Будет теперь что вспомнить.
[1] «Тополь» – условное название ракеты‑носителя.
