Мой необычный друг
Проснувшись, долго не можешь понять, где находишься. Всё незнакомо: звук, запах, темнота и тени. Ты явственно ощущаешь чужое присутствие. Сердце бьётся птицей, дыханье сбито.
Кое‑как с трудом вспоминаешь: лес, капкан… и человека, от которого пахнет теплом и травами. Пошевелив ногой, чувствуешь, что боль утихла. Немного тянет, вполне терпимо.
За окном темно, видно звезды и краешек молодого месяца. Дольф ворочается и бормочет во сне. Спокойствие теплом растекается по телу.
До утра не спишь. Размышляешь. С первыми петухами просыпается Дольф. Потягиваясь, он улыбается. И первым делом осматривает твою ногу.
– Болит? А здесь? – надавливает на вспухшую пясть. Ты не успеваешь кивать – морщишься, и это лучший ответ.
Пока он готовит новую порцию мази, ты любуешься безупречной ловкостью пальцев. Готовка завтрака проста до невозможности: куски ржаного хлеба, сыр и простокваша:
– Еда более чем скромная.
Когда ты набрасываешься на завтрак, Дольф кивает:
– Неплохо, – улыбается и треплет тебя по волосам.
А ты давишься, простокваша проливается на грудь. Лёгкое прикосновение, а тебя передёргивает. Он не замечает.
– Болит? – спрашивает вечером Дольф, когда меняет повязки и наносит мазь.
– Нет, – удивлённо отвечаешь. Отсутствие боли для тебя неожиданно, а для него – хороший знак.
Нога действительно долго не болит. Почти неделю. А потом накатывает гроза. Ты воешь от сильной тянущей боли. Дольф не может облегчить мучения. Мази, питье, компрессы – ничего не помогает. Вымотавшись, забываешься в тревожной дрёме. Сквозь сон чувствуешь, как он прикладывает прохладный компресс ко лбу, гладит по волосам. Совсем как мать в детстве. Страха нет. Возможно, где‑то глубоко… А здесь и сейчас… Аромат трав и солнца успокаивает.
Согретый теплом печи и толстым одеялом, засыпаешь, погружаясь в сон, словно в парное молоко.
Месяц успел родиться и умереть, пока ты лежал на соломе у печи. На второе полнолуние ты смог подняться и нетвёрдо, но опереться на сломанную ногу.
– Скоро сбежишь от меня, – хихикает Дольф и распахивает дверь перед тобой.
Жаркое солнце встречает тебя, как старого друга. Свежий ветер с полей прикасается к щеке. Стоишь на пороге ошеломлённый. Живой, практически здоровый. Сердце рвётся на части – бежать, быстро и далеко. Прочь! Прочь от людей! Найти родной табун, забыть ужас, забыть боль. Ты уверен, что пройдёт много времени, прежде чем тебе удастся забыть колдуна Дольфа.
Перешагиваешь через первый порыв – прыгнуть, опробовать крепость ног. Осторожно переступаешь порог, жмуришься, закрываешь глаза от солнца ладонью. Осень…
Жёсткой соломой, скрученной в тугой жгут, Дольф чистит твою шерсть. Он интуитивно чувствует, где сильнее почесать шкуру или нежно погладить.
– Ты как кошка, – смеётся Дольф, глядя на то, как ты подставляешься ласкам.
– Но это же приятно! – пробуешь возразить, но он сильнее заходится смехом, уже согнувшись пополам. Соломенный жгут падает из его рук. Он смеётся заразительно, ты поддаёшься веселью. Расслабляешься и заваливаешься на бок, блаженно вытянув ноги.
– С тобою так легко, – смущаясь, говорит Дольф. – Намного лучше, чем с людьми.
Жмурясь от ослепительного солнца, ты нежишься в тепле, вдыхаешь аромат свежести. Тепло и пахнет травами.
Лишь на мгновение прикрываешь глаза…
– Колдун! Колдун! Колдун! – сломя голову мальчишки и девчонки несутся в деревню.
– Они тебя видели! – рычит Дольф, вскочив на ноги.
– Это же дети.
Дольф мрачнеет.
– Да. Я колдун, а ты кентавр. Прости, я не знаю, что будет. Может, им не поверят, люди предпочитают меня не трогать. Так что… В любом случае я постараюсь тебя защитить.
Дольф раздумывает, рассеянно теребя соломенный жгут.
– Нужно уходить, – тихо произносит он, встаёт и торопливо исчезает за дверью, чтобы вернуться с набитой сумой.
Вновь ты ковыляешь по жёлтой пыльной дороге, опираясь на его плечо и поджимая ногу. Дольф просит не наступать на неё некоторое время. Он торопит и боится.
В сумерках вы сворачиваете с дороги в лес. Дольф беспокойно оглядывается, уверяет, что никто не преследует, но ты слышишь: крики неумолимо становятся громче. С наступлением темноты совсем близко вспыхивают факелы.
Вы торопитесь, но не успеваете…
Сельчане набрасываются на Дольфа. Он исчезает в море озлобленных людей.
Тебя окружают.
– Демоново отродье! – кричат мужики, угрожая вилами и факелами.
Ты вертишься. Отбиваешься, отступаешь и, надрываясь, зовёшь Дольфа. В панике не понимаешь, что творишь. Взмываешь в дыбы, надеясь увидеть Дольфа. Кто‑то ловко кидает петлю, которая тут же затягивается на едва зажившем переломе. Резкий рывок – ты падаешь, расшибив плечо. Мужичьё тут же набрасывается с верёвками, стягивают, лишая малейшей возможности пошевелиться. Плачешь. Отчаянно зовёшь Дольфа. Страшно. Страшно и очень‑очень больно. Кажется, что ногу вновь сломали. Крики и слёзы никого не трогают.
Дольф! Где же ты?!
– Не трогайте его! – пробивается над бурей его голос. – Он всего лишь ребёнок!
– Убить! – орут мужики, оглохнув от злости.
– Нельзя, – взывает голос. – Это накликает беду на деревню.
Опираясь о сухую палку скрюченными и иссушенными временем руками, вперёд выходит древний старец. Снизу вверх взираешь на высушенное долгой жизнью лицо. Старик наклоняется, протягивает руку к твоему лицу. Бьёшься в путах, пытаясь отодвинуться от страшных скрюченных пальцев. Он касается горячей и влажной от слез щеки.
– Смерть юной твари только разгневает демонов. Мне надо посоветоваться со священником. Заприте его. А колдуна, за то, что привёл тварь к деревне, казнить.
Захлёбываясь слезами, ты сжимаешься от страха, дрожишь от ужаса, от боли… от непонимания.
На голову набрасывают мешок, на шею – удавку. Чуть дёрнувшись, душишь себя. Шагаешь медленно, шатаясь, словно в дурмане. Несколько раз падаешь. Нога болит сильнее. Под конец становится невыносимо на неё опираться. Ткань на глазах насквозь мокра от слез. Слышишь, как мужики переругивались, проклинают тебя и «того колдуна». Дольфа.
«Где он и что с ним?» – бьётся в голове мысль, сменяя дикий страх и отчаяние.
