Наследие эльфов

– Да кто ты?! – крикнул второй некромант, но и его постигла та же участь, что и первого, прежде чем он услышал ответ, а остальные вообще ничего не успели сказать.

– Черт! – прошептал Гарек, и его лицо при этом казалось таким же бледным, как и руки Лоркан. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по‑моему, это был Танец Стихий.

– Не волнуйся, – сказал мэтр Лоувейн, открывая глаза, – она научилась этому еще до того, как договор с некромантами запретил использовать эту технику.

 

Герн с эльфами отловили еще пару личей, затаившихся в горной пещере, но больше ничего найти им не удалось. Истребление чудищ оказалось совсем не таким насыщенным, как обещало. Они все еще продолжали прочесывать лес, но было совершенно очевидно, что ничего больше они не найдут. Но Герн тем не менее был мрачнее тучи и нервно покусывал длинный серебряный коготь большого пальца.

– Что‑то не так? – наконец спросил Вил.

– Да не знаю я! – мрачно фыркнул полудемон. – Я ничего не чую!

– Но у тебя плохое предчувствие, так? – поинтересовался Эд.

Герн выпустил из зубов коготь:

– Похоже на то.

– Думаю, это Дикий Гон. Когда они в прошлый раз появились, было так же.

– Дикий Гон – это то же самое, что и Дикая Охота?

– Ну, не совсем. Гон – это извращенная демоническая форма. Полтора десятка высших демонов носятся по небу. Сила отрицания возле них настолько велика, что сжигает все вокруг. Но даже если ты достаточно силен, чтобы не исчезнуть, то скорее всего будешь захвачен их аурой и продолжишь скитаться вместе с ними до конца времен.

– Но ты‑то их видел, верно?

– Конечно, мы всего лишь простые эльфы, – вздохнул Вил. – Но в этом лесу есть множество вещей, которые защищают нас.

– В действительности дело в том, что все мы видели дно отчаяния, – возразил Эд. – Тот, кто не видел дна, никогда не поймет – с той стороны все выглядит совсем по‑другому.

– Да кто в наше время его не видел? – презрительно фыркнул Герн.

– Да на самом деле почти никто, – грустно и мрачно улыбнулись эльфы. – В наше время большинство живет и умирает, так ни разу его и не увидев.

– Это не значит, что они не познали отчаяния, просто они плавают где‑то в его толще, так и не достигая самого дна, – добавил Вил.

– Снова эльфийская философия, – проворчал Герн.

– Когда говоришь о природе божественного или демонического, все так или иначе сводится к философии, но философию тоже можно использовать на практике, – улыбнулся Вил.

Герн чувствовал, что от этого беспричинного беспокойства у него скоро начнут стучать зубы. Он был вынужден признать, что еще никогда не испытывал подобного. Но почему? Это всего лишь кучка демонов. Или нет?

– Ладно, – кисло сказал Герн. – Может, расскажете мне о дне отчаяния. Как я понимаю, нам все равно пока нечем заняться. Раз уж его можно как‑то использовать.

 

– Как красиво! – уже в сотый раз выдохнула Нелли, когда они проходили оранжерею с пионами, где, словно лепестки цветов, порхали вихри белых и розовых бабочек. – И среди зимы! Это настоящее волшебство!

– На самом деле никакой магии тут нет, – уже в который раз вздохнула Лоркан. – Возможно, это единственное место в этом Мире, где нет никакой магии.

– Но цветы поглощают «ауру смерти», – заметил Рурлаф, подставляя ладонь огромной бабочке с нежно‑розовыми крыльями. – И я никогда не слышал о бабочках с таким окрасом.

– Это генетика, – машинально пояснила Лоркан.

– Ге… что? – хором переспросили некромантка и друид.

– Генетика, – повторила Лори. – Это то, что сделало их такими. Наука такая.

– Об этом запрещается говорить за пределами этого графства. Нарушение этого запрета приравнивается к мятежу против Университета и Совета Магов. Всего несколько человек во всем Мире знают о существовании таких вещей, – сказал метр Лоувейн.

– И всего двое из ныне живущих более‑менее понимают их принцип, – добавила Лоркан.

– Боже, как все серьезно, – надула губки Нелли. – А я‑то думала, это просто красивые бабочки.

– Разумеется, это просто красивые бабочки, моя прелесть! Бабочки, на которых приятно смотреть, как и на тебя, – в стеклянных дверях оранжереи стоял высокий по‑человечески красивый мужчина. На вид ему можно было дать лет сорок максимум, но собранные в простой хвост длинные волосы были совершенно седыми. В его виде было что‑то настораживающее: черты лица слишком резкие, скулы слишком острые, мертвенная бледность, да и взгляд немного стеклянный, блестящий. – Красота теряет все свое очарование, когда понимаешь, как и зачем она создавалась.

– Ох! Не могу с тобой согласиться, – улыбнулась Лоркан. – Я люблю этих бабочек тем больше, чем лучше понимаю, кем и для кого они были созданы. Здравствуй, Мишель! – Лори протянула руки ему навстречу.

– Ну у тебя, как всегда, все не как у людей. – Мишель в несколько гигантских шагов пересек комнату, подхватил Лоркан под руки и закружил под стеклянным потолком, искрившимся в косых лучах солнечного света. – Здравствуй, девочка!

– С этим парнем, похоже, не все в порядке, – прошептал Рурлаф, когда она наконец оказалась на полу. – Это то, о чем я думаю?

В подтверждение его слов граф Троу улыбнулся, обнажив тонкие острые клыки.

– Какой проницательный парень, – сказал он. – Неужели кому‑то наконец удалось растопить твое ледяное сердечко?

– Это ледяное сердечко даже бог любви не растопит, – проворчал Рурлаф.

– Растопит, уверяю тебя, – рассмеялся Троу. – Если приложит к этому усилия. Рим не в один день строился.

– Рим?

– Неважно, – махнул рукой граф, присел на изящную каменную скамейку, жестом приглашая всех последовать его примеру. – Итак, у вас ко мне важное дело.

– Я хочу, чтобы ты сыграл для меня на скрипке и еще кое‑что… – начала Лори. – Думаю, ты уже знаешь что.

– Разумеется, ты понимаешь, милая, что вмешиваться в дела, связанные с некромантией, не в моих интересах, – с ленивой улыбкой сказал Троу, растягивая слова.

– Разумеется, я понимаю, – хмуро отозвалась Лоркан, судорожно думая, чем бы можно было его привлечь. Конечно, втайне она рассчитывала, что граф согласится помочь ей просто от скуки, но ситуация так запуталась, что она не была уверена, что все это ничем не будет ему грозить. Она проводила угрюмым взглядом стайку бабочек. – Но обратиться мне все равно больше не к кому.