Оплот добродетели

И назвать красиво.

Например, «Сердце гарема».

– Как? Да никак… тоскливо – страсть. Нет, кормить‑то кормят, и прилично, наряды опять же покупают, а если Даньке понравишься, то собственную карту выдадут, а вот лимит на ней разный. Тут даже не от Даньки зависит, он‑то добрый, а вот старший евнух еще та скотина. Не будешь процент платить, то и останешься с двадцатью золотыми в квартал. Подарки… по большим праздникам, конечно, всем дают. Только опять же, сама понимаешь, любимых одару он лично награждает и, может, даже лично выбирает… иногда… к счастью, что иногда, ибо вкус у него не сказать чтобы особо… а вот остальным опять же достается что‑то из общего списка.

Надо же.

Интересно.

– А… а вы не могли бы подробнее рассказать? – Шарлотта стиснула руки. Да боги с ним, с диктатором, в гарем ей совершенно не хотелось, а с этих дикарей станется силой увезти. Шарлотта была же в достаточной мере практична, чтобы осознавать – фантазия может несколько отличаться от реальности.

– Зачем?

– Для книги, – Лотта взяла новую знакомую за руку. – Не здесь, у меня в номере… если не боитесь.

– Чего?

– Не знаю. Вдруг я…

Договорить она не успела. Перед глазом вдруг возникло острие клинка, который спустя мгновение спрятался в просторном рукаве платья. Причем платье было полупрозрачным…

– Это скорее тебе бояться надо, – хохотнула Эрра. – Я из пустынных хабибов. Я и льва могу в схватке убить.

– А… – Лотта икнула. – У вас… все такие?

– А то. Нас мало, и женщины всегда воевали наравне с мужчинами. Две тысячи. Счет на предъявителя. И спрашивай, о чем хочешь. Только погоди, Даньке скажу, а то решит, что я его бросила и весь вечер дуться будет. Оно и не страшно, но задолбает же обидой.

Лотта кивнула.

Она смотрела вслед уходящей девушке, раздумывая над тем, что, возможно, следует сделать героя этим вот… хабибом… и лев будет. Обязательно.

И подвиг героический.

Любовный роман без героического подвига – это что чаепитие без пудинга. Можно, но невкусно.

 

В каюту Тойтек вернулся в настроении еще более поганом, чем прежде. Нет, выход на струну был красив. Особенно момент, когда бортовые камеры, прежде чем отключиться, захватили изменяющееся пространство.

Черное пламя.

Зеленые сполохи. И алые ленты, что возникали то тут, то там, чтобы, просуществовав долю мгновения, растаять. И сердце обмирало от осознания, насколько сложен мир. И пожалуй, злило, что никто‑то из зевак, заполнивших палубу, до конца не осознавал, сколь удивительно само явление перехода.

Скольжения по струне.

Преодоления расстояний воистину необъятных разумом в столь короткое время. Они смотрели. Пили. Ели. Говорили. Обменивались бессмысленными мнениями. Тупое стадо.

И Тойтек стал частью его.

– Не злись, – дверь каюты закрылась беззвучно, и столь же беззвучно развернулась охранная система. – Прогресс у тебя очевиден, а значит, перспективы неплохие.

Его вытащили из кресла, легко, будто уродливое нынешнее тело ничего‑то не весило. Затем бесцеремонно раздели.

Разложили на столе.

И это было столь унизительно, что Тойтек сделал единственное, на что был способен, – закрыл глаза. Следующие полчаса было неплохо, а вот потом…

– Терпи. Боль нормальна. Боль говорит, что ты восстанавливаешься, – он был спокоен и методичен, его мучитель, скатывая и раскатывая несчастное тело, выворачивая суставы, доводя кости до точки, когда еще мгновение – и они треснут.

А потом, когда на спину упала простыня, показавшаяся вдруг невыносимо тяжелой, Тойтек вновь задышал. И дышалось легче.

– Со временем привыкнешь. Полегчает.

Кахрай обошел стол и наклонился к самому его лицу. Вперился бледным взглядом.

– Ур… – первый звук, что вырвался из горла, удивил самого Тойтека.

– Видишь, уже помогает, – бледные губы растянулись в подобии улыбки. – Как тебе наша знакомая?

Это какая?

Ах… рыжая… несерьезная глуповатая особа, которая, как и многие женщины, мнит себя центром Вселенной. Тойтек бы так и ответил. Если бы мог.

– Тоже показалась подозрительной, – Кахрай кивнул.

Она?

Подозрительна? Да, в какой‑то момент, но это потому, что в нынешнем положении Тойтек склонен переоценивать опасность. А какая там опасность? Эти рыжие кудряшки. Веснушки. Широко распахнутые глаза, в которых читался искренний детский восторг.

– Согласен… писательница… ага…

Кахрай при всем своем весе умудрялся передвигаться бесшумно. Он будто скользил над полом, чтобы остановиться то тут, то там.

Передвинул стул чуть левее.

Расправил толстое покрывало на диване. Сдвинул вазочку с цветами от центра. Застыл над аппаратом.

– Кофе тебе нельзя. Чай тоже. А трав я заварю.

Травы его, состав которых Кахрай отказался выдавать, на вкус были редкостной гадостью.

– Откуда писательнице знать о базах? И ведь правду сказала, да… а про отказ кредитоваться? Это, между прочим, закрытая информация.

Ерунда какая‑то. Получается.

– Думаешь, слишком несерьезна с виду? – Кахрай наполнил чашку мутным отваром, запах которого ощущался и на расстоянии. – Вот на то и расчет, поверь моему опыту.

Он повел головой и коснулся шеи.

– Мне одна такая вот… несерьезная… едва голову не оторвала, да. Молодым был. Дураком. Тоже не верил, что баб надо опасаться.

Тойтек прикрыл глаза, надеясь, что это в достаточной мере выражает его степень согласия со сказанным.

– Она, конечно, не с Рахха… скорее всего, наемница, благо деньги у них имеются.