Оплот добродетели
Мишранская кухня в целом ей нравилась.
Правда, бабушка ее не жаловала, как, впрочем, и любую иную, кроме истинно британской.
– Вы так хорошо во всем разбираетесь, – мурлыкнул Кахрай, который устрицы ел, но как‑то… неловко, что ли. Было ясно, что он их то ли не любит, то ли не имел прежде дела с едой столь специфической.
Взял синюю и поморщился.
И будь Лотта не так хорошо воспитана, она бы сказала, что голубые устрицы в принципе ядовиты и что потреблять их в свежем виде – не самая лучшая затея. Именно поэтому их и отправляют на лед, что под воздействием холода аратонин, собственно и придающий специфическую окраску, начинает разрушаться.
Но Лотта была воспитана слишком хорошо.
А потому мысленно от души посочувствовала Кахраю. Умереть он не умрет, но вот блюда мишранской кухни вновь попробовать рискнет нескоро.
Глава 10
Когда девица убралась, Тойтек застонал.
Тело ломило.
Крутило.
И мутило. Впрочем, последнее – исключительно от антиспазмолитиков, которые в него впрыснуло чересчур умное кресло, решив, что уровень ригидности мышц чересчур уж высок.
Мутило давно.
Но Тойтек держался. И как выяснилось, не только он. Стоило девице выйти за дверь, и Кахрай опрометью бросился к туалету, где и заперся. А когда все‑таки вышел, то вид имел бледный и донельзя печальный.
Сам виноват.
Нечего тянуть в рот малознакомую еду. Справедливости ради, Тойтек тоже как‑то имел неосторожность попробовать голубые устрицы с аналогичным исходом.
– Проклятье, – Кахрай вышел сгорбившись, двигаясь очень плавно и очень медленно. – Она меня что… отравила?
Тойтек закрыл глаза.
– Нет… стало быть… говорила мне мама, не ешь всякую… несвежие, что ли? Снова «нет»? Чтоб…
Он снова скрылся в туалете, чтобы появиться через четверть часа взмокшим и бледным.
– В следующий раз… скажи… чтобы не выпендривался… картошка жареная… и никаких, мать его, синих устриц…
Кахрай добрался до дивана, на который лег осторожно, бочком. Он подтянул ноги к груди и издал тяжкий вздох.
– Кому сказать… устрицы… а ведь хороша, правда? Заметил… и главное, наглая какая! Та история… фальсификация данных… так и не удалось найти того, кто их подменил… наши поговаривали, что женщина сработала… Химера кличка… если и вправду она, то есть смысл тебя назад отправить. Не уберегу… не факт, что уберегу.
Он дышал тяжело, а ведь съел не так чтобы и много. Да и давно должно было легче стать, но не становилось. Индивидуальная непереносимость? Кахрай вяло поднял руку и сдавил браслет.
– Треклятый корабль… где целитель? Давно должны были данные получить… считывают же… никакого порядка.
Впрочем, жаловался он зря. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали, а затем, не дожидаясь приглашения, ее же и открыли.
Конечно. У медицинской службы, как и у службы безопасности, должен быть универсальный ключ. Целитель Тойтеку не понравился. Чересчур суетливый и какой‑то нервозный, словно сомневающийся то ли в своих силах, то ли вообще в необходимости их применять. Он кружил над Кахраем, бестолково хлопал руками, то опускал их, то поднимал и тряс, и многочисленные инфокристаллы, нанизанные на нить, раздражающе звенели.
– Вы не указали, что у вас индивидуальная непереносимость лазурных устриц, – в конце концов заявил целитель тоном, от которого даже Тойтеку стало совестно. – Компания не несет ответственности в случаях, когда пассажиры…
– Лекарство дай, – попросил Кахрай, закрывая глаза. – Нет претензий… просто… лекарство.
И целитель, изрядно повеселев, плеснул в бокал чего‑то буроватого и с острым запахом. Неужели здесь до сих пор практикуют молосскую смесь?
Да они б еще касторкой лечили!
Возмущение было столь сильным, что Тойтек прохрипел:
– Арс…
– Что, простите? – целитель повернулся, сложив пухлые ладони на животе.
– Арс… стен… астен… ин, – к собственному огромному удивлению, Тойтеку удалось выдавить название нужного препарата.
– Астенин? – целитель, что было вновь же удивительно, его понял. – Да, понимаю, крайне эффективное средство, но оно не входит в стандартную комплектацию медицинского центра. К сожалению, да… но у нас есть платная аптека и если вы хотите…
– Хочу, – рявкнул Кахрай, сгибаясь от очередного спазма. – Очень… хочу…
Прозвучало донельзя жалобно.
Ночью Лотта спала на удивление спокойно. И без снов, что несколько огорчило, поскольку собственные сны, зачастую куда более яркие, чем жизнь ее, она любила вполне искренне. Зато проснувшись в привычное время – корабельные часы показывали половину шестого, – Лотта поняла, что не представляет, чем заняться.
Нет нужды переодеваться к завтраку.
Да и до завтрака еще почти два часа, если, конечно, не ждать и не делать индивидуальный заказ. Но сегодня Шарлотте совершенно не хотелось завтракать в каюте. Она пойдет в ресторан.
Точно.
Возьмет и пойдет.
Бабушка говорила, что рестораны придуманы затем, чтобы не приводить в дом недостойных людей, с которыми все же приходится иметь дело, а потому приличная девушка должна всячески избегать подобных мест, но Лотта… Лотта начинала думать, что бабушка, сколь бы гениальным финансистом она ни была, в некоторых вещах все же ошибалась.
Однако пока ресторан был закрыт.
Утренние сводки отсутствовали по причине нерабочей связи. Писать не хотелось, а хотелось чего‑то такого, чтобы душа запела.
Быстренько умывшись, Лотта собрала волосы в хвост, вытащила из шкафа майку, разукрашенную пчелами, и полосатые мягкие брючки.
В коридоре было пусто.
Совсем пусто.
