Правда

– И вы их у нас отобрали не задумываясь!

– Я не хотел! Гномы просто… все просто случилось само собой!

– Вы на них работаете?

– Вроде как… С ними… – промямлил Уильям.

– А нам, видимо, остается умирать от голода?

Сахарисса стояла перед ним, задыхаясь. На ее теле были и другие прекрасно вылепленные детали, которые никогда не выходили из моды и чувствовали себя как дома в любом столетии. Она явно считала, что строгие старомодные платья сглаживают производимый ими эффект. Она ошибалась.

– Послушай, мне от них не отвернуться, – сказал Уильям, пытаясь не пялиться. – В смысле, от гномов, и не отвертеться. Лорд Витинари очень… четко выразился по этому поводу. И все вдруг так перепуталось…

– Вы понимаете, что Гильдия Граверов будет вне себя от ярости? – спросила Сахарисса.

– Ну… да. – Неожиданная идея встряхнула Уильяма сильнее, чем пощечина Сахариссы. – Это довод. А ты не хочешь, э, официально выразить эту точку зрения? Ну, знаешь: «“Мы вне себя от ярости”, – говорит представитель… то есть представительница Гильдии Граверов».

– Зачем? – подозрительно спросила Сахарисса.

– Мне очень нужно что‑нибудь написать в следующий выпуск, – в отчаянии объяснил Уильям. – Послушай, ты не можешь мне помочь? Я могу платить тебе… двадцать пенсов за новость, а мне их нужно не меньше пяти в день.

Сахарисса открыла рот для гневного ответа, но тут в дело вмешалась математика.

– Доллар в день? – спросила она.

– Больше, если заметки будут длинными и хорошими, – выпалил Уильям.

– Для этих ваших писем?

– Да.

– За доллар?

– Да.

Она смерила его недоверчивым взглядом.

– Но вы же не можете себе этого позволить? Я думала, вы сами получаете всего тридцать долларов. Вы дедушке рассказывали.

– Все слегка поменялось. Я, честно говоря, сам еще до конца не осознал.

Сахарисса все еще глядела на него с сомнением, но присущий всем жителям Анк‑Морпорка интерес к маячащему в далеком будущем доллару постепенно брал над ней верх.

– До меня, бывает, доходят слухи, – начала она. – И… что ж, запись новостей? Полагаю, это приличная работа для дамы, так ведь? Практически культурная.

– Э… да, что‑то вроде.

– Я не хотела бы заниматься чем‑то… неподобающим.

– О, я уверен, что это подобающее занятие.

– А Гильдия ведь не станет против этого протестовать, так? Вы, в конце концов, занимаетесь этим уже несколько лет…

– Послушай, я – это просто я, – сказал Уильям. – Если Гильдия будет выражать протест, ей придется разбираться с патрицием.

– Ну… хорошо… если вы уверены, что это приемлемая работа для молодой дамы…

– Тогда приходи завтра в печатню, – сказал Уильям. – Думаю, мы сможем составить еще один новостной листок за несколько дней.

 

 

Бальный зал все еще сохранял былую ало‑золотую роскошь, но погрузился в затхлую полутьму, в которой укрытые тканью канделябры походили на призраков. Огонь стоявших в центре свечей неярко отражался в зеркалах на стенах; когда‑то эти зеркала, должно быть, добавляли залу блеска, но со временем покрылись какими‑то странными пятнами, и теперь отражения свечей были словно тусклое подводное сияние, проглядывающее сквозь лес из водорослей.

Господин Штырь прошел уже половину зала, когда понял, что слышит только свои шаги. Господин Тюльпан свернул куда‑то во мрак и теперь стягивал покрывало с чего‑то стоявшего у стены.

– Да чтоб меня… – сказал он. – Это же, ять, настоящее сокровище! Я так и подумкал! Подлинный, ять, Инталио Эрнесто. Видишь, какое перламутровое покрытие?

– Господин Тюльпан, сейчас не время…

– Он всего шесть таких изготовил. О нет, они его, ять, даже не настраивали!

– Проклятье, мы же вроде как профессионалы…

– Возможно, ваш… коллега захочет получить его в подарок? – осведомился голос из центра зала.

Кольцо свечей окружала полудюжина кресел. Они были старомодными, и спинки у них выгибались назад и вверх, образуя крутые кожаные арки, которые, предположительно, должны были защищать от сквозняков, но теперь еще и укрывали тех, кто в этих креслах сидел, глубокой тенью.

Господин Штырь здесь уже бывал. И еще в прошлый раз проникся уважением к тому, как тут все устроили. Те, кто находился в круге свечей, не могли разглядеть тех, кто сидел в креслах, и в то же самое время находились на виду.

Теперь же ему пришло в голову, что такая расстановка кресел означает еще и то, что сидящие в них не видят друг друга.

Господин Штырь был крысой. Его вполне устраивала такая характеристика. У крыс множество достоинств. И эта расстановка была придумана кем‑то, мыслившим в точности как он.

Одно из кресел сказало:

– Возможно, ваш друг Нарцисс…

– Тюльпан, – поправил господин Штырь.

– Возможно, ваш друг, господин Тюльпан, захочет получить клавесин в качестве части вознаграждения? – спросило кресло.

– Это, ять, не клавесин, это, ять, вирджинал, – прорычал господин Тюльпан. – Одна, ять, струна на ноту, а не две! А называют его так, потому что это ятский инструмент для барышень!