Пристанище ведьм
Хелен вошла вслед за нами. На фоне изящной, гибкой Максин она выглядела крепкой и приземистой. Волосы еще сильнее распушились от долгого путешествия и выбивались из пушистого пучка на макушке.
– Не обижай бедную девушку, – строго произнесла Хелен.
– Я и не обижаю! – воскликнула Максин, оскорбленная такими обвинениями.
– Будь с ней вежлива, а то я возьму эту обязанность на себя, – добавила Хелен, легонько толкнув ее локтем в бок.
Максин раздраженно вздохнула.
– Какой смысл быть ведьмой, если не можешь вести себя загадочно?
Хелен закатила глаза и повернула к двери слева от входа.
– Будь вежлива, – крикнула она через плечо, – а не то скажу миссис Выкоцки, что тебе нельзя доверять новеньких!
– Хелен убеждена, что всегда знает как лучше, – заговорщически шепнула мне Максин.
Я отчаянно пыталась разобраться в потоке информации, который на меня нахлынул.
– Значит, это академия? – уточнила я, и Максин кивнула, явно недовольная тем, как медленно все до меня доходит. – Разве вы с Хелен не медсестры? Где пациенты? Где нас лечат?
Она пожала плечами.
– Мы солгали.
– Солгали? – эхом отозвалась я.
Перед глазами поплыло, и ноги подкосились.
– Никто не позволил бы нам забирать девушек ради такого несущественного занятия, как образование.
Пока что этот ответ казался самым честным из всех.
– Я ушла из школы в четырнадцать лет и не собиралась возвращаться.
Общественную школу на Клинтон‑стрит в Нижнем Ист‑Сайде можно было описать одним словом: «зверская». Может, когда‑то мне и нравилось учиться, но это желание давно выбили из меня линейками по костяшкам.
– Однако мы здесь, – сказала Максин.
– Не понимаю, – пробормотала я.
Она тяжело вздохнула.
– Скоро встретишься с директрисой и все поймешь. Обвинение в убийстве слегка испортило процесс. Пришлось все делать в спешке.
– Мне очень жаль, но выбора у меня особо не было, – съязвила я.
– Мы знаем, – искренне отозвалась Максин.
– Откуда?
– Не могу сказать. Директриса очень серьезно подходит к приветственной речи для новеньких. Но не сомневайся: ты в безопасности, твой рассудок в порядке и ничего тебе не грозит.
Она развернулась на каблуках и пошла вверх по мраморной лестнице. Я последовала за ней, потому что делать мне было больше нечего. Разве что остаться тут и торчать в одиночестве посреди вестибюля, как полной идиотке. Максин быстро шагала на длинных ногах, и я с трудом за ней поспевала, торопливо извиняясь перед девчонками, которых задевала по пути. Кстати, я заметила кое‑что любопытное: здесь были не только мои ровесницы, а девушки и женщины всех возрастов. Мимо прошла пожилая дама с белоснежными волосами, в спешке пробежала девочка лет десяти‑одиннадцати. На некоторых даже были штаны.
Свет лился в окна, наполняя мраморный вестибюль слепящим ярко‑белым мерцанием. Максин отвела меня на пролет второго этажа и дальше по боковой лестнице на третий. Ковер там был пушистый и черный – резкий контраст с белизной внизу. Золотой дамаст на стенах едва проглядывал за рядами женских портретов, ферротипов[1] и фотографий.
На одном из снимков, явно довольно свежем, компания девчонок смеялась и обнималась на фоне озера. Прямо рядом с ними висел портрет чопорной дамы в елизаветинском воротнике.
Я не знала, куда спешили остальные девчонки, которых мы видели в вестибюле и на лестнице, но явно не сюда. На третьем этаже не было никого, кроме нас с Максин.
На периферии поля зрения что‑то мелькнуло, и я вздрогнула, ахнув, прижала ладонь к груди, но тут же расслабилась, когда увидела полосатую кошку. Она вышла из темного угла с молью в зубах и довольством собой на мордочке.
– Они тут повсюду, – объяснила Максин, заметив мое изумление.
– Кошки?
– Да.
– Это так задумано?
– Не совсем. Они спасают нас от моли, и большинство особо не царапается. Правда, черная с кухни любит кусаться.
Полосатая кошечка снова растворилась в тени, и мы с Максин пошли дальше по коридору.
Мы проходили мимо деревянных дверей, пока наконец не остановились перед той, на которой была аккуратно выведена цифра одиннадцать.
– Это твоя комната, – объяснила Максин.
Хотя она заверила меня, что здесь мне ничего не грозит, я все еще чувствовала легкую грусть и раздражение. Мне пришлось бросить родной район, работу, и теперь я должна жить в какой‑то школе, полной чудачек? В то время как моя бедная мать сидит в палате психбольницы совсем одна, и никто ее не навещает? Конечно, Максин тут ни при чем. Если кто и виноват в моем несчастье, так это мистер Хьюс, но мне ведь надо найти какой‑то выход своей досаде.
Максин толкнула дверь. На первый взгляд комната напоминала общую спальню над ателье. Здесь стояли четыре кровати, по две слева и справа от входа, но не из дешевого железа, а на деревянных каркасах ручной работы и с балдахинами.
Пышный черный ковер выгодно контрастировал с золотым туалетным столиком у дальней стены и обоями из золотого дамаста, как в коридоре. Пожалуй, мне еще не доводилось видеть такой красивой комнаты.
– Вот эта свободна, – сообщила Максин, показывая на ближайшую кровать слева. – Мы уже подготовили все необходимое. Осенняя форма лежит на постели, а в шкафу висит еще четыре. Обувь под кроватью. Соседки тебе покажут, где найти все остальное.
– Хорошо.
– Ты, наверное, сильно устала. Я три дня проспала после моего первого всплеска. Думала, голова лопнет от боли. Некоторые до недели в себя приходят. В общем, отдыхай.
Она развернулась к двери, и я выпалила ей вслед:
– Всплеска?..
Максин посмотрела на меня, вопросительно вскинув брови. Меня ужасно сердило то, как она увиливала от вопросов и хитро ухмылялась.
– Это не моя вина, – добавила я. – Не знаю, как ножницы оказались у него в шее. Я их даже не трогала!
[1] Ферротипы – фотографии на металлических пластинках. Ранняя технология фотосъемки, запатентованная в 1856 году и широко распространившаяся в США.
