Ренард. Щенок с острыми зубами. Книга 1

На следующее утро усадьбу всполошил требовательный стук в дверь. Де Креньян, поскольку ещё не ложился, поспешил открыть сам и тут же смешался – на пороге стоял невысокий церковник с неприятным костистым лицом. Пресвятой отец Онезим – настоятель местного прихода.

Принесла же нелёгкая ни свет ни заря.

«Зачем он здесь спозаранок? Сам прознал? Донесли?»

Вопросы вмиг пронеслись в голове, связав появление клирика с запретным ночным ритуалом. Де Креньян сделал усилие и постарался не выдать своих переживаний – если пришёл, то сам и расскажет, а там уж на усмотрение Триединого. На всё воля его…

– Проходите, отче. – Де Креньян склонил в покорном приветствии голову и отшагнул в сторону, освобождая гостю дорогу.

Но тот и не ждал приглашения, зашёл как к себе домой и остановился посередь главной залы.

– Мир этому дому, – молвил он, перекрестившись на крест, висящий над каминной полкой. – Слышал, госпожа де Креньян разрешилась от бремени? Удачно ли? Здоров ли младенец?

– Д‑да, благодарю, – пробормотал хозяин, всё ещё не понимая, куда клонит священник. – Всё закончилось благополучно, слава Всевышнему.

– С кем могу поздравить? – продолжал допытываться тот.

– Сын, – невольно улыбнулся де Креньян и от полноты чувств уточнил: – Мальчик.

– Мальчик – это хорошо, – одобрительно покивал настоятель, слегка выпятив нижнюю губу. – Времена нынче неспокойные, Триединый, как никогда, нуждается в защитниках истинной веры. Он же у вас младшенький?

– Да, второй, – подтвердил хозяин усадьбы.

– Значит, так суждено, – важно подытожил отец Онезим и шумно потянул носом. – Приглашали кого?

Он задал вопрос между прочим, но его глаза стали колючими – в доме всё ещё витал аромат чабреца и резкий запах жжёного можжевельника.

– Приглашали, отче, – не стал отпираться де Креньян. – Роды обещали быть тяжёлыми, и я счёл возможным попросить тётку Клодину о помощи.

Настоятель поджал тонкие губы, высокий лоб прорезали морщины, взгляд ощутимо потяжелел.

– Не к лицу благородному прибегать к услугам ведуньи, сын мой, – процедил он с едва скрытой угрозой. – Почему меня не позвали? Триединый благоволит к своей пастве, а я провозвестник его. Елеосвящение гораздо действеннее всякой запретной ворожбы. Или ты сомневаешься в силах Господних, несчастный?

В воздухе запахло грозой, и хозяин поместья внутренне обмер. Неужели всё‑таки его вчерашний поступок открылся?

– Ни в коей мере, святой отец. Моя вера в Триединого крепка как никогда. Просто вас по пустякам не хотел беспокоить, – заверил его де Креньян, стараясь говорить твёрдо, а смотреть прямо.

– Рождение слуги Господа не пустяки, хорошенько это запомни, сын мой! – Отец Онезим назидательно поднял указательный перст. – Тем более если этот слуга из благородного рода.

Пока де Креньян соображал, что ответить, клирик неожиданно сменил гнев на милость.

– Ну да ладно, не вижу здесь большого греха, – заявил он внезапно подобревшим тоном. – Клодина, хоть и ведунья, но службы посещает исправно, и в подношениях служителям Господа не скупится. Добрая дочь церкви и до сих пор ни в чём дурном не замечена. Можжевеловое дерево угодно Господу, а взвар с мятой и чабрецом я и сам люблю отведать, особенно с цветочным медком.

Клирик выжидательно посмотрел де Креньяну в глаза, и тот его понял правильно. Причём с большим облегчением.

– Симонет! – гаркнул хозяин усадьбы.

– Да несу уже, несу, – тут же послышался ворчливый ответ и следом недовольное бурчание. – Гоняете старую женщину почём зря.

Кухарка, как всегда, подслушивала, но так даже лучше вышло – быстрее незваного гостя спровадят.

Симонет принесла перевязанный тряпицей горшочек, сунула тот святому отцу, да так и осталась стоять, вперившись в него недобрым взглядом и скрестив руки на пышной груди.

– Спаси вас Господь, дети мои, – благословил обоих священник и степенно удалился, бросив напоследок через плечо: – А с крещением не затягивайте, сын мой, буду вас ждать с нетерпением.

Симонет повременила, пока клирик отойдёт подальше, смачно плюнула ему вслед и с треском захлопнула дверь.

– И как только такого лю‑каркуля мать‑земля носит? – ворчала она, пока возвращалась на кухню. – Мёд он цветочный любит! А что он не любит, проглот? И как в него влезает‑то столько? Тьфу, пропади ты пропадом!

 

* * *

 

Де Креньян устало выдохнул и утёр вспотевший лоб рукавом – на этот раз обошлось. А ведь он уже думал, что Триединый прислал своего провозвестника с наказанием. Но отец Онезим, как всегда, просто заглянул за дармовщинкой. И впрямь, как его Триединый терпит? Или Господь не такой уж всеведущий, как толкуют священники?

Де Креньян поспешно отогнал крамольные мысли, привычно перекрестился и задержал взгляд на символе веры…

А ведь он застал времена, когда вместо бесполезного куска полированного дуба здесь висел щит с гербом его рода. А на стенах среди голов оленей, лосей и вепрей было полно символов рыцарской доблести предков. Мечи, секиры, булавы. Доспехи, добытые в боях. Но их ещё при отце сняли. Головы животных, правда, остались, но сейчас и охота уже не такая. Раньше это целое событие было. Торжественный ритуал в честь Сейшамни Левтисикай. Богиню охоты просили об удаче и благодарили кровью добытого зверя. Да и звери сейчас не чета нынешним… Взять хотя бы того сохатого с рогами почти на половину стены. Эх, были же времена…

Де Креньян ещё раз вздохнул.

Его предки за десять поколений доказали право на благородную приставку к имени. Особых титулов, земель и наград, правда, не обрели, но и своего исконного не растеряли. Ведь изначально благородный – он кто? Защитник рода – доблестный всадник – шевалье. Дворянин. А раз смог сохранить, значит, дворянин по праву. Но если не кривить душой, то жаловаться на времена грешно. Хоть по новой вере возьми, хоть по старой. Семья де Креньян и не бедствовала никогда. Всякое, конечно, бывало, но с фамильного аллода кормилось население трёх больших деревень, яблоневый сад давал такие урожаи, что для сидра не хватало бочек, а виноградник считался лучшим в Восточном Пределе. И это не считая пятисот акров леса, полноводной реки и нескольких глубоких озёр. Так что не голодали.

А насчёт богов… Ну раз сам король не чурался Триединого, то и вассалу его не пристало.

Де Креньян отбросил тяжёлые мысли и направился в спальню – проведать жену и ребёнка.

 

* * *

Через день Орабель почувствовала себя лучше, и с крещением не стали тянуть. Де Креньян спозаранку навестил настоятеля, испросил дозволения и немедля вернулся за домочадцами.