Режим бесконечной функциональности

– Не вовремя мы прилетели, у меня всё расписание забито «полёвкой». Я вчера полдня пыталась разговорить какого‑то парня, но он только жестами и объяснялся. Как можно всё время молчать?

– Ты слишком нервная, – заметил он.

– Я не нервная, я злая, – она с остервенением потерла руки, – и уверена, что все из моей группы будут ждать сумерек. И пока они не закончат, на Базу мы не вернёмся. Это время я могла бы провести с гораздо большей пользой, Мэтт вчера…

Кира осеклась и на несколько секунд замолчала.

– Удивительно, как мало тебе нужно для спокойствия, – с едва заметной иронией произнёс он, искоса взглянув на неё.

Девушка сделала вид, что вычищает грязь из‑под ногтей.

– Представь, что ничего не слышал.

– Неужели? Надеюсь, тебе не нужно напоминать…

– Не нужно, – перебила она. – А если хочешь поругаться, выбери для этого другой объект.

Они замолчали. Павел снова перевёл взгляд на полигон, чувствуя нарастающее недовольство.

– Кстати, я Ральфу звонила, – сказала она и потерла лицо.

– И?

– Он уже на Мимасе. Говорит, в патруль поставили, поэтому ночами не скучает. На Юпитере новое вино синтезировали, и теперь водители не просыхают. Транзит страшный, и всё мимо них, аварии одна за одной. Ночью в силовое поле влетел дальняк на полной скорости, водитель сгорел живьём, представляешь?

Павел промолчал.

– К Мязинцеву обращались за нашими характеристиками, Ральф сказал, они два дня сочиняли хвалебный отзыв, а потом заставили юнцов писать… страшно представить, что получилось, – Кира невесело хохотнула. – Он в очередной раз написал нам письма, обещал в красках рассказать про новые системы контроля на дальняках, недели через три получим.

Павел поморщился. Кира через пару недель будет биться в истерике, а письмо, которое получит, будет письмом мертвеца.

Он посоветовал другу не лететь с ними, остаться на Е‑95 или вернуться на Мимас. Он долго говорил: про вероятность и будущее, про осторожность и судьбу, про то, что они будут дружить, несмотря на расстояние, и через год встретятся вновь. Говорил – и сам не верил в свои слова. Ральф кивал и соглашался, отводя глаза.

Он никому не солгал. Он умолчал о том, что Ральфу уже поздно менять место – тот умрёт в любой дислокации. Павел сделал это из лучших побуждений, пусть и прежде всего для себя самого. Никто не может гарантировать, что, умирая, он не прихватит и его с собой.

– … спрашивал про Базу, но я не ответила. Пусть нам и не дали заполнить форму о неразглашении, но я не хочу, чтобы однажды в мою дверь постучали «безопасники». – Кира наконец очистила лицо и повернулась.

– А я был уверен, что тебе безразлично, прослушивают нас или нет, – заметил он.

– Мне небезразлично, но я не страдаю паранойей, как ты. Грязь осталась?

Павел посмотрел на неё.

– Не осталась, и это не паранойя. Это осторожность, которую должны были вдолбить в твою голову за десять лет Академии.

– Осторожность не спасёт тебя от шальной пули.

– Ещё как спасёт, если не будешь выглядывать из окопа.

Они почти синхронно усмехнулись.

Павел заметил, что несколько курсантов смотрели в их сторону, и уставился на них в ответ. Двое повернулись обратно, но один продолжал наблюдать. Они с Кирой привлекали внимание, сидя вдвоём на насыпи под лучами заходящего Норио.

– На нас смотрят, – прокомментировал он.

– Им больше нечем заняться, – ответила она, даже не повернувшись в ту сторону. Она откинулась на спину, складывая руки на животе. – Мы для них как зверушки, разговорчивые и безобидные.

– Безобидные? – переспросил Павел.

– А что мы можем без связи?

– Практически всё.

– Ты не понял. – Кира повернула к нему голову. – Что мы будем делать без связи во время операций?

– Ты можешь везде ходить со стапом.

– В засаде с ним лежать?

Павел посмотрел в сторону своего сержанта.

– Вообще, это не наша проблема, – сказал он. – Командиры должны сами формировать состав, а если их не интересует ни взаимодействие внутри коллектива, ни его сплочённость, разве кто‑то удивится, что однажды коллектив не вернётся с задания?

– Но и ты можешь не вернуться вместе с коллективом.

Павел усмехнулся.

– Или наоборот, выживу лишь я один, – сказал он и, несколько секунд подумав, продолжил: – Думаешь, карта – панацея? Она скорее недостаток, чем преимущество. Кого мы видим в наших группах? Людей, разучившихся говорить. Думаешь, у них не нарушено мышление?

– Не подменяй понятия, – сказала она и широко зевнула. – Мозг без языка – это другой мозг. А ты говоришь про речь. Я не спорю, что когда‑то они ею владели, а потом поставили карту и в течение недолгого времени разучились разговаривать вслух. Но это абсолютно не означает, что их мозг или их мышление хуже. Они понимают речь, они оперируют теми же речевыми конструкциями, просто не могут это выразить словесно.

– Неужели? – спросил он почти без сарказма, отвлёкшись на девушку, проходившую полосу. – Речь напрямую связана с мышлением, а мышление – с мозгом. И именно мышление формирует субъективный мир. Ты не видишь самого главного: у тех, у кого стоит карта, постепенно происходит нарушение основных инстинктов.

Кира фыркнула:

– Если ты про искусственную реальность, то можно было сразу с этого начать. Эти дискуссии длятся веками.

Он некоторое время молчал, подбирая слова, а потом повернулся к ней.

– Вот только раньше средства формирования виртуальной реальности были вне организма, теперь же – внутри. – Павел постучал себя по лбу. – Вспомни Брэдли. Тот даже во время вылазок слушал музыку по карте. Он говорил, что в тишине ему скучно, и то, что он может не услышать противника, его практически не волновало. У него начали притупляться инстинкты, а это уже перестройка нейронных сетей. К тому же, если люди с картами постоянно общаются, значит, у них внутри маленькое общество, и отдельного, конкретного человека почти не существует. Человек начинает понимать страх или боль, только когда остаётся наедине с собой.

– В плену со сломанной ногой, – проворчала Кира.

– Брэдли рассказывал, что существуют модели карт, которые подключают к зрительному нерву. Немного правят глаз, и вот ты уже читаешь книгу, параллельно слушаешь музыку и изредка отвечаешь на вопросы в реальности.