Солнечный луч. Между сердцем и мечтой

И после завтрака, получив одобрение герцогини, я отправилась на встречу с дядюшкой, который должен был сопроводить меня до отчего дома. Мы вышли с ним к ожидавшей нас карете. Я не удержалась и бросила взгляд на окна королевского кабинета, и вся моя прежняя радость истаяла. Отчего‑то мне казалось, что государь непременно выглянет, чтобы проводить меня, однако окна были пусты. Вздохнув, я решила, что слишком тороплю события, и сегодняшняя беседа может ровным счетом ничего не означать, кроме того, что Его Величество сумел обуздать свои чувства, а может и охладеть… И вот это неожиданно ранило, а не обрадовало, хотя должно было быть последнее.

– Дитя мое, – позвал меня граф, и я поспешила сесть в карету и выкинуть из головы все досужие домыслы. Я ехала домой!

Тальма, сиявшая, как начищенный золотой, устроилась рядом с кучером. Мой багаж уже давно был в карете, и во дворце нас ничего не задерживало. Карета выехала за ворота, и я окончательно переключилась на виды столицы, ничем меня не удивившие. За прошедшее лето ничего не переменилось.

А вскоре показалось и предместье. Мы выехали за город, и всякие страдания покинули меня, потому что мы приближались к загородному особняку баронов Тенерис. Дядюшка, пересевший вслед за мной после моего признания о том, что мне не хватает государя, взял меня за руку и успокаивающе пожал ее.

– Вы почти дома, – сказал его сиятельство.

– Даже не верится, – улыбнулась я.

– Стоит посмотреть налево, и поверить придется, – улыбнулся в ответ дядюшка. – Мы уже подъезжаем к воротам.

Карета и вправду приблизилась к высоким решетчатым воротам, украшенным вензелем «ТД» – Тенерис‑Доло, который венчала баронская корона. Ворота распахнулись, и я припала к окну, с жадностью рассматривая знакомые с детства виды.

– Придвиньтесь ближе, – велел дядюшка. Машинально послушавшись, я придвинулась к окошку. – Еще немного.

Я вновь послушалась, и мой нос расплющился о стекло, и на нем появилось мутное облачко. Осознав всю несуразность своего вида, я порывисто обернулась и с возмущением воззрилась на его сиятельство. Граф весело рассмеялся, но увидев мое негодование, вскинул руки и воскликнул:

– Простите, Шанни! Но в своей непосредственности вы напомнили любопытного ребенка, узревшего нечто невероятное. Я не удержался и довел иллюзию до совершенства.

– Премного благодарна, ваше сиятельство, – едко ответила я, и он снова рассмеялся. Ну как мало дитя, право слово. Даром что граф и глава рода, да еще и в почтенных летах.

Впрочем, выходка дядюшки не испортила моего настроения. Из кареты я выбиралась с замиранием сердца и совершенно неприличным нетерпением. Пожалуй, его сиятельство был прав, сравнив меня с ребенком. Я скосила на него глаза и усмирила свой порыв бежать к дому, раскинув руки. Граф хмыкнул, предложил мне руку, и в особняк мы входили уже степенно.

Прислуга успела оповестить хозяев, и наверху послышались торопливые шаги, а спустя мгновение и голос матушки, еще даже не показавшейся нам:

– Боги! Мое милое, мое дорогое, мое обожаемое дитя! Наконец‑то вы изволили вспомнить о ваших несчастных родителях! Наконец‑то ваше сердце сжалилось и привело вас домой! Моя маленькая девочка!

– Теперь‑то я уж точно знаю, кто наделил вас неудержимым нравом, – шепнул мне дядюшка. – Зря я грешил на нашу бабушку.

– О‑о, – с восторженным подвыванием старшая баронесса Тенерис‑Доло объявилась пред наши очи. Она на миг замерла на верхней ступеньке последнего лестничного пролета, заломила руки, а после простерла их и кинулась вниз, живо напомнив мне какого‑нибудь коршуна, летящего на бедного цыпленка. – Мое дитя! – воскликнула матушка, прижав меня к сердцу. – Доброго дня, ваше сиятельство, – между делом поздоровалась ее милость с главой рода своего супруга.

– И вам доброго дня, Элиен, – невозмутимо ответил граф с легким поклоном.

Но матушка уже не слушала. Она отстранилась, так и не выпустив меня из рук, затем развернула к себе спиной, опять повернула лицом и горестно воскликнула:

– Что они с вами сделали, дитя мое?

– Что? – дружно полюбопытствовали мы с дядюшкой.

– Они сделали вас взрослой! – воскликнула совершенно непоследовательная баронесса. Помнится, она требовала от меня взросления, теперь же была им возмущена.

– Упрек весьма странный, – заметил граф.

– Ах, ваше сиятельство, – отмахнулась моя родительница, – простите меня, но я безумно скучала по своему ребенку, по моей маленькой девочке, а теперь, после долгой разлуки, я обнаружила, что она и вправду повзрослела. Это печально и восхитительно в равных долях, – и она снова прижала меня к себе.

И пока мы с матушкой обнимались, дядюшка промычал нечто невразумительное себе под нос и отошел от нас. Заложив за спину руки, он прошелся по холлу и спросил:

– Где же мой братец? Его нет дома?

– Он дома, ваше сиятельство, – послышался голос отца, и я вынырнула из объятий родительницы, впрочем, была быстро возвращена обратно и перестала вырываться.

Барон Тенерис приблизился к графу, они пожали руки, и батюшка развернулся ко мне.

– Уступите мне дочь, дорогая, – велел он матушке, и меня наконец отпустили, но с явной неохотой.

Отец был более сдержан, однако глаза его светились затаенной радостью и теплотой. Это было приятно. Он взял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в щеку, как маленькую, а не в лоб согласно этикету. И это умилило меня до той степени, что я порывисто прижалась к родителю и шепнула:

– Ах, батюшка…

– Ну, полноте, ваша милость, – с улыбкой ответил барон Тенерис. – Позволительны ли фрейлине ее светлости подобные дурачества?

– Наша малышка Шанни – любимица Двора, ей позволено многое, – произнес дядюшка, и родители посмотрели на него. – Вы изумлены? А между тем это так. Шанриз даже смогла стать законодательницей моды, – широко улыбнулся граф, явно вспомнив любовь дам к выгулу книг.

Впрочем, к концу лета многие придворные полюбили езду верхом. Правда, я не относила к себе это новшество, но после откровения для меня о моде на прогулку с книгой в руках я отметила и эту вдруг вспыхнувшую страсть к конной прогулке. А еще в платьях придворных дам стали появляться яркие цвета, в прошлом сезоне считавшиеся верхом неприличия. Графиня Энкетт – анд‑фрейлина герцогини, шепнула мне:

– Яркие цвета теперь считаются показателем легкого нрава и веселого настроения. А самый модный цвет – цвет пламени. Я заказала себе наряд с такими вставками. Он будет прелестен! – весело рассмеялась ее сиятельство.

– Не будет ли рябить в глазах от яркости расцветки? – с сомнением спросила я графиню.

– Нет! – воскликнула она. – Что еще может больше радовать в хмурый осенний день, чем согревающий цвет пламени и пестрота красок лета?