Требуется помощница, или Светлая против темного
Нет, это какое‑то издевательство – не успеваю я послать тёмного, как йоргова музыка вдруг резко обрывается. Берёт, зараза такая, и cтихает, и те, кто ещё не успел обратить на нас внимание, дружно его обращают. Замечаю, как тьма в глазах высшего расползается по светлым радужкам, полностью их затапливая, и понимаю, что зря я это сказала.
Ну то есть выкрикнула. Так громко, что все услышали. Миленько.
Позвольте представиться, Кара, бабушку вашу, суицидница.
К тому времени Лукас уже успевает подняться и, не дав себе даже пары секунд на то, чтобы одуматься, бросается мне на помощь. Тоже, видимо, жить надоело.
Смертник.
– Оставь её в покое! Слышишь?!
Кажется, сегодня у меня на одного друга станет меньше.
Если высший и услышал его требование, то виду не подал, отвернулся от багровеющего препода и поволок меня за собой. Я хоть и буду посильнее любой среднестатистической девушки, но справиться со взбешённым тёмным не под силу даже фее с неправильными генами.
Может, позвать секьюрити? Но на нас и так уже все пялятся, только настоящего скандала для полного комплекта сейчас не хватало. И, можно подумать, охранники мне чем‑нибудь помогут.
Проявляя чудеса храбрости, Рейес кидается следом, хватает Хороса за плечо и разворачивает его к себе. Вернее, тёмный сам разворачивается, не разжимая пальцев, которыми, словно наручниками, приковал меня к себе.
– Я же сказал, оставь её в покое, придурок!
Придурок? Бедный, бедный Лукас.
Я не вижу лица высшего, только его затылок. Но, наверное, это даже к лучшему. Лучше любоваться его гладко прилизанной шевелюрой, чем в человеческих чертах видеть черты взбешённого хищника.
– Ещё одно слово, и ты – калека, – вкрадчиво, почти что шёпотом предупреждает тёмный Рейеса, и я почему‑то сразу верю. – Я и так сдерживаю себя из последних сил, хоть единственное, чего мне сейчас хочется, – это послушать, как будут хрустеть твои кости. А я не привык себе ни в чём отказывать и, если ты сейчас же не исчезнешь, я реально могу сорваться.
И Лукас… исчезает. И я его за это даже почти не ругаю. Он, конечно, может попытаться врезать Хоросу, но наверняка его потом придётся собирать по кусочкам и складывать эти самые непрезентабельного вида кусочки в регенерационную капсулу. Если, конечно, там будет, что складывать.
Меня выволакивают на улицу (сказать, что из клуба мы просто выходим язык не поворачивается) и тащат к оставленному в стороне от других машин аэрокару, к которому мне совсем не хочется притаскиваться.
– А ничего, что это самое настоящее наглое похищение?
От прикосновений тёмного, грубых и жёстких, ток пробегает по коже. Нет, я не мазохистка и никогда не получала удовольствие от боли – это не перестаёт твердить мой разум, но телу, кажется, всё нравится, всё его устраивает. Нравится эта грубая сила, которая безумно возбуждает. Сейчас меня в этом монстре возбуждает всё. И резко выделяющиеся в душном полумраке черты лица, и губы, сжатые в одну жёсткую линию. Те самые губы, что вчера разжигали во мне костры поцелуями. И сейчас во мне тоже если и не горит, то уже вовсю тлеет, а вскоре начнёт и искрить.
Проклятье, Кара! Он же тебя действительно похищает!
– Скажи спасибо, что пока ещё не убийство.
– Да ладно! Это ты Рейеса можешь напугать, но не меня!
– Храбрая, значит? – Тёмный коротко усмехается. – Посмотрим, надолго ли хватит твоей храбрости.
Он мне угрожает?
Он мне угрожает.
Дверца машины отползает в сторону, и меня бесцеремонно запихивают в салон, весь пропахший им, этим животным. Я даже вскрикнуть не успеваю, как тьма жёсткой плетью овивается вокруг левого запястья, приковывая меня к маленькому круглому столику, расположенному между сиденьем водителя и пассажира.
Дёргаюсь в попытке высвободиться, и тьма с жадностью впивается в кожу, жалит больно, будто только того и ждала.
– Что, неприятно? – Высший криво ухмыляется.
Быстро обойдя аэрокар, занимает место водителя, и мне снова хочется не то ему врезать, не то впиться в его губы злым, жадным поцелуем.
Бо‑о‑оги, да что со мной тако‑о‑ое?!
Взгляд‑предатель цепляется за верхние пуговицы рубашки тёмного, как назло, расстёгнутые, и в машине становится ещё жарче. Даже дыхание перехватывает.
– Пристегнись, Дерзкая.
Аэрокар отрывается от земли почти мгновенно, на бешеной скорости взмывает в небо, но на это я обращаю внимание лишь краем сознания, почти не пугаюсь. Ёрзаю от нетерпения, чувствуя, как внизу живота тугим узлом завязывается непонятное, какое‑то звериное возбуждение.
Ну вот, прилетели.
– Куда мы летим?
Ноль реакции.
– Так и будешь молчать?
– Тише, Дерзкая, я пытаюсь успокоиться, чтобы на тебя не наброситься.
И я действительно затихаю, на пару секунд, а может, даже на целую минуту, переваривая его слова.
В каком таком смысле наброситься?
Кажется, я произношу это вслух, потому что в ответ раздаётся приглушённый рык:
– Во всех, крылатая.
Я терпеть не могу, когда меня так называют, но сейчас мне это даже нравится. Нравится слышать, как звучит его голос: низкий, пьянящий, возбуждающе‑опасный. Такой же опасный, как и высота, на которой мы сейчас летим. Выше всех возможных магистралей, и мне это тоже, йорг побери, нравится! Хоть в любое другое время я бы уже была на грани обморока.
Но не сегодня. Сегодня, сейчас, я сама не своя. Снова бросаю на тёмного взгляд и шумно сглатываю. Как ещё не облизываюсь – непонятно, скользя взглядом по его сильным, мускулистым рукам. Рукава рубашки закатаны до локтей, и мне это тоже до йоргов нравится. А ещё мне нравится чёрный кожаный пояс, перехватывающий узкие бёдра, и всё, что находится ниже пояса.
Во всём виноват Лукас. Определённо он. Завёл меня и бросил на растерзание Хоросу. С опозданием понимаю, что я уже успела расстегнуть две пуговицы на блузке и юбка как‑то сама собой начала задираться. Ещё немного, и он увидит кружево моих трусиков.
– А можно поподробнее? Про смыслы и наброситься?
Теперь уже Хорос косится на меня. Хмурится и спрашивает:
– Ты издеваешься?
