Тайна Элизабет

Большую роль в жизни города играла Этическая комиссия, возглавляемая самим Альбертом Третьим. К примеру, она запрещала определенные типы мутаций. Было категорически запрещено менять пол через фазу, стирать узнаваемые черты лица, создавать излишне пышные формы или уж тем более наращивать новые части тела. В этом отношении лишь рыцари могли позволить себе чуть больше свободы. Также в городе было табу на любые дурманящие вещества и напитки, азартные игры и многое другое. Боролись даже с популярными в темных чуланах магическими ритуалами и религиозными культами.

Этическая комиссия следила даже за внешним видом парфагонцев. Запрещалось носить старую и грязную одежду, а также слишком броские и откровенные наряды. За излишнюю наготу могли даже отправить в одну из Башен заточения. Поэтому женщины отдавали предпочтение облегающим платьям, кожаным сапожкам или туфелькам. Их волосы прикрывали чепцы, но они также любили носить шапероны – капюшоны с длинным шлыком на спине и иногда с пелериной на плечах. Более знатные особы показывались на людях в пышных платьях и носили геннин – высокую рогообразную или конусовидную шляпу с прозрачным шлейфом, иногда доходившим до пяток.

Мужчины чаще всего обходились балахоном, плотной кожаной курткой или подпоясанной рубахой поверх коротких штанов. Обувались они в сапоги до колена или сандалии в жаркую погоду, а голову предпочитали вовсе оставлять открытой или надевали тот же шаперон. Непременным атрибутом знати считались широкоплечий короткий камзол, круглая шляпа с перьями, туфли с вытянутым носком, а также накидки и облегающие колготки, которые неизменно вызывали смех у Томаса.

Полной идиллии мешали только арогдорцы, нервируя город подлыми набегами. К счастью, Королевский совет успешно оберегал Парфагон. В Совет входили высшие лица города, а возглавлял его все тот же Альберт Третий.

Альберт Штейн, как его звали в действительности, восседал на троне бо́льшую часть из своих трех веков жизни. Его семья правила королевством с самого его основания, то есть 948 лет. Тогда и началось летоисчисление, поскольку до той поры бушевали темные времена. Именно восшествие на престол Альберта ознаменовало резкий подъем уровня жизни и развития фазы. Его реформы привели к созданию того удивительного Парфагона, в который попал Томас. Поэтому все любили и уважали короля, чем неизбежно проникся и сам бывший селянин.

Однако горожане любили и посплетничать о главе Парфагона. Несмотря на шесть браков, новорожденная дочь оказалась его единственным ребенком. Вопреки всем правилам, она получила титул принцессы, хотя и без права наследования престола. Некогда короля радовал любимый сын, но творческая натура молодого человека не выдержала рамок своеобразного города. Принц покончил с собой, едва преодолев порог юношества. Поэтому все знали, что после Альберта место на троне было уготовано канцлеру.

***

Следующие тринадцать лет прошли в благополучии. Томас сносно овладел фазой, хотя по‑прежнему тратил на это больше усилий, нежели другие парфагонцы. Его приемный отец дослужился до серебряного жетона трибуна, отчего еще чаще пропадал за городской стеной. В свои восемнадцать лет Томас с нетерпением ожидал момента, когда сможет составить ему компанию. Сам он вымахал в дородного шатена с густыми волосами до плеч и наливными губами, верхняя из которых все также была слегка вздернута. Казалось, его зеленовато‑карие глаза сохранили не только врожденную задумчивость, но и искорки простоты из сельского прошлого.

В белой рубахе, в штанах с толстым ремнем и в башмаках с медной пряжкой, Томас вместе с друзьями томился на лавке у двери к ректору. Кабинет Ньюртона, от которого разило геранью, располагался на втором этаже главного корпуса школы, поэтому из арок галереи был виден дубовый парк. Там юные парфагонцы с громкими возгласами запускали разноцветных змеев, шебуршавших на весеннем ветерке. Рядом с будущим рыцарем ерзала шестнадцатилетняя Мария, на которой под школьным фартуком колыхалось легкое платье. Весьма фигуристая и глазастая брюнетка теребила свои кудряшки, пока ее ямочки на щечках переливались румянцем:

– Думаешь, примут мою лабораторную?

– Опять, что ли? – прозвучал бас.

– Нет?!

Мария надулась, но еще больше повернулась глубоким вырезом к соседу по лавке. По другую руку от деревенщины покачивал смуглой головой Ален Оспэ, высокий жгучий брюнет с пронзительным черным взглядом:

– Как такое не оценить сыну Дора?

Томас опустил взгляд на грудь Марии:

– Я бы смог больше сделать.

– Ну и тугодум, – буркнула подруга и отвернулась, скрестив пухленькие ручки. – Больше он сделает…

– А что? Я бы точно больше себе сделал.

– Куда больше‑то?! – выпучил глаза Ален.

На экзамен по фазоведению допускались перегибы в мутациях, и потому каждый достигал тех изменений анатомии, каких только мог пожелать. Всего раз в жизни парфагонцам позволялась такая роскошь, а затем эти мутации сами пропадали через пару месяцев. Поэтому Ален попытался сделать себя взрослым красавцем. Прилежная и скромная Мария сделала себе пышные формы, хотя и так не была обделена от природы. Однако у деревенщины уже рябило в глазах от сих научных достижений, ведь каждая вторая выпускница пошла тем же путем. Сам Томас выбрал рыцарский шаблон, как и многие юноши, мечтая об Академии.

Настала очередь Томаса, и он с волнением вошел в кабинет Исаака Ньюртона, присев на стул в центре. Напротив, по обе стороны от утонувшего в бумагах ректора в черном камзоле, сдерживали улыбки две учительницы, кудрявые близняшки в синих платьях. Главу школы, с его прилизанными волосами, ненавидели абсолютно все парфагонцы от мала до велика. Его бегающие глазенки всегда сверлили из‑под огромного лба, а тонкие, едва заметные губы над детским подбородком так и норовили придраться на ровном месте. Из‑за его спины нависал грозный лик бородатого и упитанного Альберта Третьего, занимая полстены в позолоченной раме, а вокруг упирались в высокий потолок книжные полки. Аромат корешков старых изданий пробивался сквозь герань в горшках на окнах и успокаивал Томаса, напоминая уютный дом.

– Лабораторную работу мы, конечно, принимаем, – запищал Ньюртон, разглядывая крупный торс Томаса. – Правда, я бы на твоем месте попробовал что‑нибудь иное.

– Спасибо!

– Знаешь, это весьма удивительно. Не напомнишь, кем были родители?

– Отец – охотник, а мама хлопотала по хозяйству.

– Охотник, значит, – ректор переглянулся с близняшками, но те лишь синхронно пожали плечами. – Надо же…

– Я старался оправдать оказанное Парфагоном доверие.

– Ну‑ну! Что ж, теперь расскажи нам о других возможностях фазы, – щурясь, ректор откинулся на спинку кожаного кресла.