Тьма и золото полуночи

Я снова смотрю на дыру:

– Думаю, именно это и происходит.

Это не портал: это брешь.

 

7

 

Ржание Лэм звучит печально, а мы все ошеломленно переглядываемся. Истинность моих слов постепенно доходит до всех. И кажется, что это нечто вроде кульминации всех дел Мидраута – высосать Аннун до того, что можно будет его раскрошить, как сухой лист. Инспайры – это клей, сама сущность Аннуна, без них этот мир не удержится. Мы уже видели нечто подобное, когда сны пытались сбежать от нападения Мидраута, проскальзывая в Итхр сквозь созданные ими самими порталы. Но теперь я гадаю: сами ли они его создали? Или те порталы были началом этого разрыва?

Поддавшись порыву, тянусь рукой к дыре между мирами.

– Что ты делаешь? – шипит Олли.

Но мне уже наплевать. Самсон хватает меня за запястье, но я стряхиваю его руку и, понимая, насколько безрассудно себя веду, шагаю сквозь дыру в Итхр.

Меня охватывает престранное чувство. В Аннуне я всегда ощущаю себя вещественной, телесной. Полагаю, в Итхре я в техническом смысле остаюсь в собственном теле. Но сейчас, под луной Итхра, я всего лишь призрак. Я чувствую, как где‑то на другом конце Лондона моя душа отделяется от материальной формы. Я смотрю на свои руки, пальцы. Они прозрачны, как Лэм, сунувшая голову на эту сторону. Темный синий цвет моей туники поблек, руки и ладони превратились в очертания. Я – призрак. Чуть ли не смеюсь. Несколько лет назад я чувствовала именно это – люди игнорировали меня, не желая испытывать неловкость при виде моих глаз и шрама. А теперь я превратилась в два разных призрака – один реальный, второй метафорический.

– Ферн, вернись немедленно! – кричит Самсон.

– Это приказ, капитан? – спрашиваю я.

Я смотрю на него сквозь дверь между мирами. В сравнении с сочной полуночной тьмой Итхра Аннун выглядит серым. Такого никогда не бывало прежде – в моем уме Аннун всегда сиял красками и радостью. И при виде миров, стоящих бок о бок, опустошение Аннуна Мидраутом становится предельно очевидным.

– Да, это приказ, – говорит Самсон.

Он злится на меня, на мое неповиновение. И я не могу винить его за это.

– Да все в порядке, – отвечаю я. – Видишь?

Я машу рукой, но Неризан испуганно задыхается. Инспайры, держащие в целости мое тело в Итхре, разлетаются, как пушинки одуванчика. Мои пальцы рассыпаются. Я пытаюсь сдержать панику и спешу вернуться к проходу. Олли тянется сквозь него, его глаза закрыты, руки протянуты вперед. Во мне что‑то невольно напрягается, и разбежавшиеся инспайры возвращаются в пальцы. Иммрал Олли снова собрал меня воедино.

Я шагаю сквозь проход, мне уже стыдно. У Олли из носа снова течет кровь. Должно быть, ему стоило немалых усилий вернуть меня в прежний вид.

– Все в порядке! – Я вскидываю руки и кружусь на месте.

Мое маленькое представление должно означать извинение за безрассудность. В прежние дни, когда и у меня был Иммрал, этот номер заставил бы других улыбнуться. Но теперь они смотрят на меня с досадой. Олли поглаживает руку, которой он удерживал меня в целости, – на коже вздуваются пузыри. Когда у меня был Иммрал, со мной такого никогда не случалось.

– Извини, – шепчу я. – Я не думала…

– Ты думала, теперь, когда ты осталась без Иммрала, ты нам не нужна? – говорит Олли, отирая сочащуюся из носа кровь.

И еще он сплевывает немного крови на землю, в сторону от всех. Алое пятно резко выделяется на серой почве. Олли медленно возвращается к Балиусу. Самсон идет за ним. Я не смею посмотреть на него. Мне не нужен Иммрал, чтобы почувствовать исходящий от него гнев.

Позади нас мерцает брешь между мирами. Одна ее сторона, глубоко между деревьями, сжимается. Разрыв закрывается, а может, исцеляется сам собой. Я содрогаюсь при мысли о том, что могла застрять на другой стороне, в виде призрака в Итхре, понимая, что не смогла бы долго протянуть без соседства Аннуна, ожидая распада. Может быть, мне показалось бы, что я тону.

– Хочешь поехать со мной? – спрашивает Неризан, когда я сажусь в седло Лэм. – Те, кто чувствует себя бесполезным, должны держаться вместе.

Эхо ее слов – иммралы должны держаться вместе, так ведь? – ударяет меня. Линнея, пожертвовавшая собой ради меня. И зачем? Я взбираюсь на спину Лэм и присоединяюсь к Неризан, мы молча продолжаем патрулирование. Самсон через шлем сообщает Рейчел о происшествии, хотя и немножко сглаживает мои действия. Мне бы следовало ощущать благодарность ему, но когда он заканчивает связь, я тихо замечаю:

– Ох, ты посмотри, он опять меня спасает!

Как только у меня вырываются эти слова, я жалею об этом, но назад их не возьмешь. Я не могу сделать так, чтобы другие о них забыли. Но никто не реагирует, поэтому я долго еще гадаю, слышали ли они меня. Когда мы уже поворачиваем обратно к Тинтагелю, я убеждаю себя, что сказала это тише, чем мне казалось, и должна теперь обо всем забыть. Когда мы едем через подъемный мост, я говорю себе, что просто воображаю напряжение, которое кроется в долгом молчании всех нас. Ведь если признать, что это не воображение, то придется встать лицом к возможности того, что я сейчас испортила отношения с Самсоном, дружбу с Олли и последние связи между остатками нашего полка.

Мое заблуждение разбивается, как только мы добираемся до конюшни. Олли бросает на меня настолько презрительный взгляд, что я едва не превращаюсь в пепел прямо на месте. Они с Неризан идут к замку. Самсон все еще занимается своим конем, стоя спиной ко мне. Я в последний раз почесываю Лэм, потом подхожу к Самсону. Я уже готова принести извинения, когда он поворачивается ко мне и произносит:

– Мы можем поговорить наедине до того, как напишем отчет о патруле, рыцарь?