Тьма и золото полуночи

Самсон долго молчит, подбирая правильные слова. Я никогда не видела его таким неуверенным. Когда он все‑таки говорит, его голос звучит тихо, низко, и мне приходится прислониться к нему, чтобы слышать.

– Я проник туда примерно за полгода до того, как вы с Олли стали танами, – и вскоре обзавелся там другом.

– Другой шпион?

Самсон качает головой. Он не смотрит на меня, его взгляд уперся в наши соединенные руки. Я всматриваюсь в его лицо. Обычно оно такое сильное, с четко обрисованными скулами, твердым подбородком. Но сейчас я вижу в нем мальчишку, которого – к его собственной досаде – родителям нравится баловать.

– Он был стражем, как и я. Он полностью подчинился Мидрауту, но он был молод. Ну, моего возраста. Его старшая сестра работала на Мидраута, занимала высокое положение, и он ее боготворил.

– И ты изменил его мысли?

– Нет, – улыбается Самсон. – Нет, я даже и не пытался. Это подвергло бы риску мою миссию. Но он мне нравился, и мне казалось, что и я нравлюсь ему. Даже у тех, кто верил Мидрауту, то место высасывало силу. Трудно было оставаться там ночь за ночью, видеть кое‑что такое, что мы были вынуждены видеть. Думаю, его не слишком радовало наблюдение за некоторыми экспериментами, но он твердил мне, что это только к лучшему. Что в итоге это всех нас сделает лучше. – Самсон делает паузу, пожимает плечами. – Ну, как бы то ни было, мы, полагаю, стали друзьями или вроде того, учитывая, что главное я хранил в тайне от него… А потом однажды меня поймали с моим рыцарским шлемом. Я думал, что нашел для него надежное место, и был уверен, что за мной не следили. Но меня видели.

– Твой друг?

– Нет. Кое‑кто другой, но они не могли рассмотреть мое лицо. Они просто поспешили к своим начальникам и сообщили о том, где и что видели, и вычислили, что это был или я, или мой друг.

– О боже! – выдыхаю я.

Неужели Самсон обвинил в шпионаже своего друга?

– Они посадили нас в разные камеры для расследования, – запинаясь, продолжает Самсон. – И потом я узнал, что мой друг… он признался.

– Что?!

– Он сказал, что это был он, что я не имею к этому никакого отношения. И у него были доказательства – он сообщил о месте, где спрятан шлем. Видимо, он давно уже знал, чем я занимаюсь.

– И что с ним случилось?

Самсон склоняется над нашими руками, словно собирается их поцеловать, а потом я чувствую на костяшках пальцев его слезы. Я прижимаюсь к нему, пока он рыдает, бормочу утешения: «Ты не виноват. Он решил помочь тебе. Ты ничего не мог изменить… тебя могли просто убить…» Но все это не имеет смысла. От этого ничего не меняется. Я это знаю, потому что сама продолжаю винить себя во всех тех смертях, что случились за последние годы. Если бы только я действовала быстрее… Если бы только я была сильнее… Наконец я просто умолкаю, и мы с Самсоном держимся друг за друга.

Потом мне на ум приходит кое‑что еще.

– Так ты поэтому не хочешь убивать сновидцев, – тихо говорю я.

За последний год мы так много ночей потратили на то, чтобы вместо снов сражаться со сновидцами: с теми, кого искалечил фанатизм и манипуляции Мидраута. В момент сражения на Трафальгарской площади Самсон едва не погиб из‑за того, что сопротивлялся целым толпам сновидцев, напавших на нас, но он отказался убить хоть кого‑то из них. Я всегда понимала его причины в философском смысле – в соответствии с его моральными принципами. Но теперь я понимаю, что в этом кроется и нечто очень личное.

– Он ведь предположительно был на стороне Мидраута, но когда такое случилось, перешел на мою сторону, – говорит Самсон. – И кто знает, который из всех этих сновидцев может поступить так же, если им выпадет шанс спасти кого‑то любимого?

Лично я думаю, что он уж слишком доверяет людям, но эта мысль кажется утешительной. Что нет спящего, который не может измениться, если к тому возникнет достаточная причина. Что наша борьба за выживание чего‑то стоит, и если мы заглянем по другую ее сторону, то сможем простить тех, кто восстал против нас. Или они могут искать нашего прощения.

Когда Самсон отодвигается, чтобы заглянуть в мои глаза, между нами что‑то меняется. Мы изучали тела друг друга так, что я буквально таяла. Но мы никогда не доверялись друг другу до конца, как сейчас. Это уже истинная близость.

– Я давно понял, как тебе помочь. – Самсон чуть заметно улыбается. – Но мне так не хотелось признаваться…

Я прижимаюсь губами к его губам, осознавая, что именно он сейчас совершил ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Я действительно это понимаю. Я знаю, что в той ситуации он должен был ощущать себя беспомощным – беспомощным и виноватым, пусть даже он работал ради пользы танов и не мог раскрыть себя. И на волне этой беспомощности ему пришлось изменить себя, стать новой личностью, даже находясь среди друзей, знавших прежнего Самсона. Он хотел мне сказать: «Это возможно сделать». И мне нужно только вернуться назад. Кто я без моего Иммрала? Что я думала о себе до того, как поняла, что обладаю силой, и как мне примирить это с тем, что я представляю собой теперь? Пока у меня нет ответа на эти вопросы, но я впервые чувствую, что могу их найти.

Мы с Самсоном вместе возвращаемся в замок, и каждый чувствует себя незащищенным.

– А что ты делал на крыше замка вместе с Иазой? – спрашиваю я.

– Мы пытаемся помочь тебе, – грустно улыбается он.

– О чем ты?

– Мы ведь знаем, как тебе хочется вернуть свой Иммрал, так что мы с Иазой предприняли собственные исследования. Мы обнаружили упоминания о переводе или переносе. Мы подумали, это может иметь какое‑то отношение к куполу, но ничего не вышло.

Я останавливаюсь, молча поворачиваю его лицом к себе. Ни у Самсона, ни у Иазы нет времени на такие исследования. Они и так загружены сверх меры.

– Не надо вот так на меня смотреть, Ферн. Я знаю, мы не должны были. Но нам хотелось.

Я бросаюсь к нему совершенно непристойным образом. Несколько проходящих мимо венеуров хихикают. Все оставшиеся у меня сомнения насчет того, что Самсон, возможно, доволен тем, что я теперь не сильнее, чем он, рассеиваются в облаке нахлынувшего стыда.