Тьма и золото полуночи

Ни один из нас не упоминает о нашей ссоре. Перемирие восстановлено. Суть вопроса будет созревать, как накапливается осадок на дне пруда, и со временем, когда его наберется достаточно, он всплывет на поверхность. Но пока что я позволю ране гноиться.

Дома я занимаюсь своими разбитыми пальцами. А Олли, как мы теперь всегда делаем после школы, включает новостной канал, и мы садимся на диван, домашняя работа у нас на коленях, а одним глазом мы следим за сообщениями. Не проходит и дня, чтобы не выступал Мидраут, и новостные репортеры с трудом скрывают свое восхищение.

– Да ты шутишь, что ли?! – вдруг рявкает Олли.

Я отрываюсь от учебника химии. По экрану скользят слова: День памяти по умершим во сне. Репортер зачитывает обращение Мидраута – что‑то насчет того, чтобы помнить ушедших и не забывать, из‑за чего они погибли.

– Да они умерли из‑за тебя! – со слезами в голосе восклицает Олли.

Но экран уже изменился – по нему плывет череда лиц тех, кого мы потеряли во сне. Все они либо убиты трейтре, либо – в последнее время – видящими сны слугами Мидраута в Аннуне.

Я показываю на экран:

– Заметил кое‑что?

Мы смотрим на лица. Они так похожи друг на друга, что вполне могли быть одним человеком. Они выглядят зловеще, как Мидраут или Чарли: они словно отштампованы. Мидраут явно истребляет тех, кто не подпадает под его идеал.

Я не могу ответить на вопрос, почему отсутствие хвоста у того монстра столь сильно меня беспокоит, и точно так же не понимаю, что кроется в просеивании Мидраутом разных личностей. Тем не менее все это кажется необъяснимо связанным, как и возвращение родителей Киерана к прежнему мнению о своем сыне.

Такое же назойливое ощущение возникает у меня, когда мы с Олли приходим к месту упокоения наших друзей. Могилы Сайчи и Рамеша – две из тех немногих, которые по‑прежнему завалены цветами. Семья не забыла их, но, судя по виду надгробий, многие преданы забвению. Эта часть кладбища прежде была праздником цвета, прославлением жизни, несправедливо и внезапно оборванной. Теперь же почти все могилы оголены. Я сдерживаю гнев на людей, что так быстро позабыли своих любимых. Но какое право я имею гневаться, когда сама отчасти виновна в некоторых из этих смертей? Сайчи, закрывая глаза, отшатнулась от меня. Или это я позволила ей упасть, чтобы спасти Олли? Где тут правда? Брендон, в горло которого вцепилась пиявка Мидраута… Феба, умоляюще смотревшая на меня, ждавшая, что я до нее дотянусь, когда я так медлила… Вьен, Майлос, Линнея, пожертвовавшие собой ради того, чтобы я смогла выжить и стать… кем? Девушкой, потерявшей Экскалибур и попутно лишившейся своего Иммрала.

Пока Олли раскладывает купленные в супермаркете цветы, вокруг шумят деревья под холодным ветром, шелестят пластиковые обертки. Если бы я не знала, что настоящие призраки не имеют власти над погодой, я бы вообразила, что это близнецы пытаются что‑то мне сказать.

Олли присаживается на пятки.

– Ну вот. Думаю, готово, – киваю я.

– Желтые – для Сайчи.

– Она терпеть не могла желтый, – говорю я. – Возьми другие цветы с надгробия Рамеша и поменяй их.

Олли готов возразить, но тут его взгляд останавливается на чем‑то за моей спиной. Он быстро встает, хватает меня за руку и тащит по узкой дорожке, что огибает кладбище. Я оглядываюсь.

Над могилами близнецов уже склонились две фигуры. Я узнаю их, видела на похоронах Рамеша, – это их родители. Я часто думаю о Хельерах – то есть Халдарах в Итхре. Несколько месяцев назад я послала им письмо, сразу после смерти Сайчи, рассказала всю правду о рыцарях, Аннуне и Себастьяне Мидрауте. Никто не знал, что я это сделала. Кроме того, что это против всех правил танов, я понимала, что сказал бы мне Олли: «Они сочтут тебя сумасшедшей. Ты могла их еще сильнее расстроить, Ферн, ты просто идиотка». Наверное, он был бы прав, но если есть хоть малейший шанс, что они мне поверили, дело того стоило. Я не могу представить, что правда огорчила бы их сильнее, чем два мертвых ребенка.

Когда мы покидаем кладбище, я в последний раз оглядываюсь на мистера и миссис Халдар. Он стоит на коленях перед могилами своих детей, молится. Она смотрит прямо на меня.

 

5

 

На первый взгляд ничего особо не изменилось, после того как лорд Элленби объявил, что Мидраут может иметь какое‑то отношение к исчезновению рыцарей. Но в глубине течения, управляющего замком, что‑то сдвинулось. Рееви, которые прежде проводили все время в архивах, сейчас делят свои усилия между исследованиями и наблюдениями за действиями рыцарей вместе с другими танами. В одной из боковых комнат появилась огромная карта страны, и я частенько застаю там Иазу – он отмечает булавками новые места, где в последний раз видели исчезнувших рыцарей.

Джин возглавляет небольшую команду аптекарей, они изучают шипастые веревки, которые мы в прошлом году обнаружили в головах сновидцев, – выясняют, не найдутся ли там какие‑то ключи к нашей цели. Другие украдкой заглядывают в рыцарский зал и конюшню, перед тем как мы отправляемся в патруль, предлагают нам самодельные кулоны, наполненные травами.

– Здесь белый клевер и вероника, – объяснил кто‑то из них, пытаясь надеть кулон мне на шею, пока я седлала Лэм. – Это на удачу и для защиты.

– Похоже на то, что́ люди использовали, чтобы оградиться от чумы, – замечаю я и при первой же возможности позволяю Лэм съесть кулон.

Растения действительно могут иметь магическую силу в Аннуне, но ведь никто из нас не знает, что представляют собой те твари или как их остановить. И я сильно сомневаюсь, что несколько сухих листочков проделают такой фокус.

Но самая большая перемена состоит в том, что все уже на пределе. Мне не нужен Иммрал, чтобы ощущать чувство вины, тревогу и страх, проносящиеся по замку, как торнадо.

Как‑то ночью Наташа в бешенстве врывается в Тинтагель. Это не похоже на нее – обычно она носит маску спокойствия. Она рявкает на своих рыцарей в конюшне, а когда ее конь Домино слишком сильно тычется в нее носом, она кричит:

– Ох, отстань, Дом, бога ради!