Ты будешь мой

Мне хочется сбежать – и подальше. Через час, послушав тишину из гостевой комнаты, решаюсь.

На улице шумит дождь, он разогнал туман. И намочил меня до нитки, пока я спешила в школу танцев. Забавно, Марк оказывается там же лишь четверть часа спустя. Приходит за мной в класс. Меня не перестаёт удивлять, как он узнаёт моё местонахождение, да ещё и так быстро.

Танцую, как сумасшедшая. Смеюсь над шуточками Марка, как коршун охраняющего меня от других. Даю проводить, но домой не приглашаю. Целую в щёку – бедняга краснеет – и убегаю, пообещав написать перед сном. Марк долго не уходит, вижу его с крыльца.

У меня безумно болят ноги. Это и хорошо, помогает забыть о сумасшедшем фэйри. Который, кстати, свободно шатается по дому. По крайней мере, в мою купальню заходит, точно в свою комнату.

– Больно?

– Выйди! – выдыхаю я. В моём голосе слёзы: ноги не просто болят, они – словно подушка, в которую втыкают разом тысячи раскалённых игл.

– Неужели ты отказалась от моря из‑за этого? – Сильвен оглядывает купальню. Он и не думает уходить. Я вижу его отражение в зеркале, он смотрит на мои ноги с выражением, чем‑то похожим на сострадание.

– Я ни от чего не отказывалась! Выйди! – шиплю я, выгибаясь от боли.

Сильвен садится рядом.

– Дай мне.

Его руки – изящные, но покрытые мозолями воина – ложатся на мои колени. Я не успеваю отшатнуться и даже влепить нахалу пощёчину – боль уходит, точно вода в песок. Фейри встаёт, ловит мой поражённый взгляд и тихо говорит:

– Твоя магия запечатана, русалка?

– Я не русалка, – шевелю пальцами ног. Удивительно: боли как не бывало.

Сильвен, щурясь, смотрит на меня какое‑то время. Потом, ничего не говоря, уходит.

Следующий день проходит для меня в заботах. Я делаю домашнее задание – тонну, наверное, столько пропустила за время болезни. Сильвен сидит у себя в комнате. Я ношу ему еду, но он почти не ест. И не разговаривает со мной.

Начинаю понимать, почему фэйри умирают в неволе. Будешь вот так сидеть и делать вид, что ты очень гордый и даже есть не хочешь – конечно, скоро умрёшь. От голода, например.

А ночью неожиданно возвращается мама.

Она врывается в мою комнату вместе с ветром и дождём из распахнутого окна. По крайней мере, мне это снится – и остальное тоже кажется сном, кошмаром. Я подпрыгиваю на кровати и стукаюсь затылком об изголовье. Больно.

– Арин! – каркает мама, садясь на кровать, и я отодвигаюсь. За окном громыхает гроза – не такая уж редкость в Дугэле, но сейчас, спросонья, я её боюсь.

Мамино лицо в блеске молнии искажается.

– Арин, кто подарил тебе янтарную заколку?

Я молча смотрю на неё и дрожу. Мама, моя родная мама кажется чужой и незнакомой. Ведьмой из мрачных сказок. Мне холодно и очень страшно. Если это правда кошмар, почему я не просыпаюсь?

– Арин, отвечай! – Мама хватает меня за руку, больно сжимает запястье.

Я вскрикиваю.

– Мам, в чём…

– Это инесский принц? Ты видела его? Ты с ним говорила?!

– Нет! – всхлипываю я, дёргая руку. – Мама, пусти, мне больно!

Ещё одно страшное мгновение мама смотрит на меня, потом неожиданно улыбается, отпускает – и всё возвращается на место.

Я тихо плачу, и мама машет рукой: окно закрывается. В комнате светлеет – загораются светильники.

– Арин, девочка моя. – Она обнимает меня, гладит по спине. – Ты совсем замёрзла. Ну что ты… Что ты… Просто скажи… Ты правда не видела инесского принца? Правда?

Я смотрю на неё, мои губы дрожат.

– Мамочка… Он был инессец, да, но… Я не специально… Я просто повернулась неловко… И упала… А он меня вытащил… Но он не принц! Конечно, нет! – Такая мысль мне даже в голову не приходила. Хотя, если вспомнить его одежду… но не принц, это уж слишком!

– Инессец? – шепчет мама, хватая меня за руки. – Значит, всё‑таки… Что он тебе сказал? – Мама трясёт меня: – Что?!

– Что я… похожа… на русалку, – лепечу я. – Мама? Мама, что ты делаешь? Мам!

Она связывает мои руки невесть откуда взявшейся шёлковой лентой и снимает браслет с жемчужиной. Сдёргивает с меня одеяло, чертит в воздухе какие‑то руны. Бормочет: «Заклинание… надо обновить… Лучше я, чем королева… Ты будешь со мной, доченька. Ты будешь в безопасности. Так нужно, Арин, моя Арин. Я укрою тебя. Я тебя спрячу».

– Мама, что ты делаешь? – кричу я, когда она поднимает руки. – Мама? Мама!

– Тише! – приказывает она, заламывая мои руки. – Арин, дочка, просто… посиди вот так, хорошо? Я только…

Договорить она не успевает. Хрипит, безумно глядя перед собой, оседает на кровать, а потом падает на пол. Кончик кухонного ножа торчит в её горле, указывая на меня.

Под вспышку молнии Сильвен вытирает руки о валяющееся рядом одеяло.

Мой крик забирает гром.

 

Глава 4. Илва

 

Эйнийский барс ходил вокруг, кося на меня налившимися кровью глазами. Из приоткрытого рта капала слюна, и даже с расстояния десяти шагов чувствовался исходящий от неё едкий запах.

Я в который раз дёрнулась, пытаясь освободить руки, но верёвка только сильнее врезалась в запястья. Запах крови заставил барса замедлить шаг и потянуть носом.

Я зашипела сквозь зубы. Чувствовать беспомощность было не впервой, но последнее время я от неё отвыкла. В конце концов, я достаточно регулярно пугала приближённых, чтобы у них и мыслей не возникало слово мне поперёк сказать.

А вот мысль убить у кого‑то возникла.

Барс, не сводя с меня безумных глаз, ощерил клыки и хрипло завыл, припадая к земле. Впору было выть в унисон.

Вообще‑то, горные барсы никогда не нападают на дугэльских королев. Мы – госпожи этой земли, и все, кто живёт на ней, не могут причинить нам вред. Люди, разве что, составляют исключение – потому что у них хватает ума договориться с теми же гленцами. Но как же надо опуститься, чтобы пойти на сговор с варварами‑фэйри? Я знала, что меня не любят, но думала, что до рождения новой королевы бояться нечего – ведь без меня Дугэл падёт.

Так что эйнийского барса я не ожидала. Его горный родственник уже лизал бы мои руки. Барс из Гленны – дело другое. Особенно, если его ещё на всякий случай опоили какой‑то гадостью, чтобы уж точно напал.