В царстве тьмы. Оккультная трилогия

Баронесса густо покраснела, и губы ее дрожали от злости, когда она отвечала:

– Прежде ты не был так осторожен. Дети могут войти, только когда я их позову; что касается слуг, так недостает только того, чтобы я стеснялась их.

– Да я‑то стесняюсь! О нас и так слишком много говорят в обществе, и мне уже начинают действовать на нервы двусмысленные взгляды и насмешки! – возразил Вадим Викторович, опускаясь в кресло и закуривая. Его лицо чуть вспыхнуло от неудовольствия. – Ах, право, я желал бы, чтобы барон скорее вернулся… А теперь прошу вас или позвать детей, или пойдемте к ним. Лиза очень бледна, – прибавил он, нарушая тягостное молчание.

– Да у нее ничего нет, незначительная простуда, вот и все, – сердито заметила баронесса, стремительно поднимаясь и направляясь в детскую.

Краснощекий мальчуган‑крепыш и худенькая, хрупкая, бледная девочка бросились к доктору и стали ласкаться к нему.

– Наконец ты приехал, дядя Вадим. Целую неделю тебя не было видно, и когда я спрашивал по телефону, твой Яков всегда отвечал, что тебя нет дома.

– Это правда. У меня было несколько серьезных больных, и вообще, я был занят, – ответил Вадим Викторович, усаживаясь на диван между мальчиком и девочкой.

Дети, очевидно, любили его: они без умолку болтали, усердно угощая доктора миндалем в сахаре и фруктами, а поездка в Ревель была главной темой разговора.

– Когда ты приедешь к нам, дядя Вадим? – спросила девочка.

– Я буду приезжать каждую пятницу вечером и оставаться до утра понедельника, а в июле приеду недель на шесть. Я очень утомлен и хочу отдохнуть.

Болтая с детьми, Вадим Викторович исподлобья наблюдал за баронессой. Мрачно насупившись, она кусала губы и не вмешивалась в разговор: злость из‑за полученного отпора еще не улеглась в ней.

– А вы, баронесса, одобряете наши планы и согласны оказать мне столь продолжительное гостеприимство? – спросил Вадим Викторович, наклоняясь и целуя лежавшую на столе руку Анастасии Андреевны.

Баронесса слегка просветлела.

– Конечно, конечно, мы будем рады вам. Только, милый доктор, захватите с собой лучшее расположение духа. Нервы ваши истрепались, и порой я не узнаю вас.

– Вы правы, я стал нервен и несносен. В деревенской тишине и на свежем воздухе я поправлюсь.

– Это будет вам очень легко: сад – огромный, море – в двух шагах, и есть лодки для катания. Кроме того, будут гости: хорошенькая Мэри Суровцева и тетка мужа, Елена Орестовна… Кстати, она очень остроумная женщина. Надеюсь, такое общество будет вам приятно.

– Для партии в карты – несомненно, – засмеялся доктор.

Появление слуги с докладом о приезде каких‑то дам прервало разговор.

 

Глава II

 

Был вечер в начале июня, за несколько дней до отъезда баронессы в имение около Ревеля, где она рассчитывала пробыть до конца сентября.

Анастасия Андреевна сидела в будуаре в обществе доктора Заторского. Они только что окончили чай, который пили вдвоем, так как дети с гувернанткой были в Павловске у знакомых и должны были вернуться только в одиннадцать часов. Под предлогом проверки счетов баронесса увела возлюбленного к себе. Двери были заперты, а потому она без церемонии уселась к нему на колени, обвила его шею руками и запечатлела на его губах горячий поцелуй. Вадим Викторович ответил ей тем же, но теперь поцелуй его не был похож на прежние, огненные, и баронесса почувствовала это. Злой огонек вспыхнул на миг в ее глазах. Нагнувшись к доктору, она шаловливо заглянула в его задумчивое и озабоченное лицо.

– Послушай, вечный ворчун, я должна сказать тебе нечто серьезное, и пора наконец осуществить это: ты должен жениться!

Вадим Викторович подскочил от удивления.

– Какая глупая шутка, – с негодованием произнес он. – И на ком могу я жениться? Меня считают связанным…

– Тем больше оснований заткнуть рот злоязычникам. Как только барон вернется, ты должен жениться, чтобы положить конец всем пересудам.

– И ты согласилась бы уступить меня другой? – спросил Вадим Викторович недоверчиво, с оттенком насмешки.

– Да, если это надо для счастья твоего и барона, который имеет по крайней мере право на то, чтобы я щадила его честное имя. – Она как‑то вдруг осунулась, закрыла лицо руками и прошептала слезливо: – Бедный мой Макс! Он вполне уверен, что я люблю его одного, а он всегда был так добр ко мне.

Баронесса была искусная комедиантка, и ее маневр удался как нельзя лучше. Взволнованный и растроганный, Вадим Викторович прижал ее к себе, целовал и поклялся любить ее вечно, что бы ни случилось. Однако мысль о женитьбе, пущенная ею в качестве пробного шара, запала в душу доктора глубже, нежели баронесса предполагала. Несмотря на клятвы верности, эта связь тяготила его: страсть давно улеглась, а скандал принимал все больший размах, отражался на его репутации и ставил в обществе в ложное положение. Одним словом, чем дольше он думал, тем отчетливее понимал, что женитьба стала бы для него надежной и спасительной пристанью. Сам он, правда, не любил никого, но знал, что нравится многим, и мог выбирать. Он так был озабочен, что это заметила жившая с ним тетка, старшая сестра покойной матери доктора, вдова генерала, женщина богатая и независимая.

Заторская умерла родами, и генеральша, взяв на себя заботу о новорожденном, воспитала его как собственного ребенка. Отец его, тоже доктор, был слишком занят, чтобы заниматься сыном, и охотно доверил его своей бездетной свояченице.

Вадим Викторович любил и уважал Софью Федоровну как настоящую мать и знал, что его связь с баронессой очень огорчала тетку. Религиозная и глубоко честная Софья Федоровна считала низким и безнравственным обманывать человека, который оказал ее племяннику полное доверие, и этот щекотливый вопрос не раз бывал предметом пререканий, которые на несколько дней выводили молодого врача из душевного равновесия.

Вечером следующего дня после разговора с баронессой доктор был дома. Он вел прием. Отпустив около половины одиннадцатого последнего больного, он прошел в столовую, где за пасьянсом его ожидала за чаем тетка. Раскладывая карты, Софья Федоровна озабоченно наблюдала за племянником, который, видимо, был поглощен своими думами и молча пил чай.

– Чем ты так озабочен? Нет ли у тебя какой неприятности с больными или с… той дрянью? – спросила она, понижая голос.

– Нет, тетя, никакой неприятности у меня нет; совсем другое тревожит меня. Да если бы у меня и была какая‑нибудь невзгода, почему ее причиной должна быть непременно ненавистная тебе бедная баронесса?