В царстве тьмы. Оккультная трилогия
– Потому что эта негодная баба составляет несчастье твоей жизни, и я постоянно боюсь какого‑нибудь скандала. Вы ведь среди людей; неужели ты думаешь, что прислуга Козенов слепа? К тому же ты так неосторожен, и по карманам у тебя валяются письма этой особы. Начать с твоего лакея: из мести за какой‑нибудь выговор он может передать барону одно из таких писем. Что тогда будет? Какими глазами будешь ты смотреть на человека, оказавшего тебе полное доверие, честь которого ты опорочил? Да еще неизвестно, чем может кончиться подобная история. Случалось, что самые мирные люди при таких обстоятельствах становились бешенее тигра и заставляли платить кровью за позор. – Взволнованная Софья Федоровна смешала карты и отбросила их в сторону.
– Ну, тетя! Не сочиняй ты разных романтических ужасов в наше прозаическое время, – проговорил доктор, пожимая плечами.
– Ах, не смейся, милый Вадим. Ты не знаешь, что с некоторых пор меня мучает предчувствие чего‑то дурного, какая‑то болезненная тоска и смутный страх, что тебе грозит несчастье…
Голос Софьи Федоровны дрожал, глаза наполнились слезами. Заторский наклонился к ней, поцеловал ее морщинистую щеку и нежно сказал:
– Успокойся же, дорогая. Я скажу тебе, что заботит меня, и это, надеюсь, положит конец твоим опасениям. Я понимаю, что пора порвать эту связь. Поэтому, чтобы покончить с этими сплетнями и пресечь все толки, я решил жениться…
Радостный возглас прервал его:
– Ах! Благослови тебя Бог за такое решение, дитя мое. А скажи мне, ты уже сделал выбор, любишь кого‑нибудь? Не могу думать, что ты хочешь сделать из жены ширму для продолжения низкой игры. Впрочем, ни одна женщина не потерпит этого.
– Боже мой, как ты волнуешься, тетя! В данную минуту я знаю только, что намерен жениться, а так как у меня есть на примете несколько особ, которые, я полагаю, не откажутся от меня, то посмотрю пока, а к осени остановлюсь в выборе.
– Это будет нетрудно. Я уверена, что всякая женщина с радостью примет твое предложение. – Видя, что доктор от души рассмеялся, тетка прибавила убежденно: – Я говорю серьезно, ты представляешь серьезную партию.
– Будем надеяться, что прекрасный пол окажется столь же хорошего мнения обо мне, как и ты. Повторяю, что к осени я выберу, но мне необходимо несколько месяцев на то, чтобы найти подходящую особу. Еще скажу, что отнюдь не собираюсь брать девчонку. Я уже не юноша, мне тридцать шесть лет, и я хочу иметь представительную хозяйку дома, а главное, мать: я обожаю детей и желаю иметь их, чтобы была цель в жизни. Руководствуясь такой точкой зрения, я выберу девушку лет двадцати семи – двадцати восьми, здоровую, положительную и хорошую хозяйку, а не глупенькую какую‑нибудь семнадцатилетнюю наивную, романтическую жеманницу.
– Ах, все это неважно, друг мой: понятно, ты выберешь по своему вкусу и подходящую тебе девушку. Главное – создать собственный очаг и порвать связь с баронессой. По совести говоря, для меня всегда оставалось загадкой, чем она очаровала тебя: она так ничтожна…
Вадим Викторович ничего не ответил и только провел рукой по лбу, как бы отгоняя докучные мысли. Выпив чай и сославшись на работу, он простился с теткой и ушел к себе.
Дня три спустя Мэри была занята в своей комнате укладкой вещей: вечером баронесса должна была заехать за ней, а на следующее утро они будут в Ревеле. Молодая хозяйка была еще в утреннем наряде и указывала старухе няне, здоровой, добродушной женщине, как укладывать в большую плетеную корзину платья и белье. Сама она упаковывала в кожаный сак золотые вещи и туалетные принадлежности.
Накануне уехали Анна Петровна и гувернантка с младшей девочкой. Петя отправился в петербургский лагерь, а на следующий день Суровцев собирался на неделю к приятелю в Финляндию. Дом принял тоскливый, опустелый вид: ковры, портьеры и безделушки были убраны, люстры и картины затянуты кисеей, мебель покрыта холщовыми чехлами, спущенные шторы погрузили все в сероватый сумрак.
Но это не мешало Мэри быть в наилучшем расположении духа: утром отец подарил ей на мелкие расходы двести рублей, а предстоявшие два месяца полной свободы приводили ее в восторг. Она могла делать что хотела, одеваться по своему желанию, болтать, флиртовать и кокетничать с тем, кто ей понравится, не будучи под надзором матери, у которой всегда находились замечания по поводу ее манер или туалета. Мэри брала с собой горничную, так как баронесса сказала: «При хорошем обиходе лишний человек ничего не значит, а потому возьмите свою камеристку, милая Мэри. Она будет причесывать вас, и вам удобнее с прислугой, к которой вы привыкли». В настоящую минуту горничную отпустили проститься с родными, и в укладке помогала старая няня, ходившая за барыней со дня ее рождения.
Запиравшая сак Мэри вдруг поймала недовольный взгляд няни и обратила внимание на ее молчаливость, так странно отличавшуюся от ее обычной разговорчивости.
– Няня, что с тобой сегодня? Ты точно сердишься и не разговариваешь со мной. Не больна ли ты?
– Нет, но мне не нравится, что ты одна едешь к этой баронессе. Это что за новые выдумки! Девушка не должна уезжать от матери, да и ты всегда ездила с Анной Петровной, а теперь, на поди, вдруг отпускают тебя одну, без надзора! Где это видано! – сердито проворчала старушка.
– Но я ведь буду не одна, няня, а под надзором самой баронессы.
– Хорош надзор, что и говорить! «Барыня!» Разве ее дом такой, как должен быть? Муж в отлучке, а у нее с утра до вечера болтается какой‑то дохтур, а что он за человек – не разберешь, одно слово! Молва о нем дурная, вот что! Тьфу! – и няня со злостью плюнула в сторону. – И не нашли, знать, другого места, куда тебя отправить? Ведь ты ребенок, этакая молоденькая, неопытная. Бог весть что может случиться!
Мэри громко расхохоталась.
– Ну, няня, я уже взрослая, мне восемнадцать лет, и, слава богу, я умею держать себя. Да и что мне за дело до этого доктора! Я не больна, и он мне ни на что не нужен. Зато у баронессы я повеселюсь: она такая веселая, и дети у нее прелестные.
– Бесстыжая она морда, вот что! Хоть детей‑то постыдилась бы, – проворчала Аксинья, с шумом захлопывая корзину, но, увидав, что Мэри продолжает смеяться, сердито прибавила: – Не смейся, голубушка. Ох, чует мое сердце, ничего‑то хорошенького не выйдет из этой поездки, да и дурной сон видела я этой ночью… тоже не к добру, знать.
– Няня, милая, расскажи, что ты видела! Я так люблю слушать сны! – вскричала Мэри, обхватив шею старушки и усаживая ее рядом с собой на маленьком диванчике.
Сначала Аксинья поломалась, а потом начала с тревогой в голосе:
