Агония земного сплава

Автор: Надежда Геннадьевна Бондарчук

Дата написания: 2023

Возрастное ограничение: 18+

Текст обновлен: 11.12.2023

Аннотация

Выбор жизненного пути важен, потому что именно он и определяет весь дальнейший путь. Кто‑то с детства знает о том, что станет водителем. Или врачом. Или учителем. А кто‑то даже в самом конце так и не сможет понять, – так кем же он все‑таки стал? Безнравственным киборгом или человеком? В конце концов, каждый сам решает, кем ему быть.Надежда находится в моменте, когда нужно выбирать, куда пойти работать после института: в школу или производственный цех, где работает ее друг. Сможет ли главная героиня принять свой выбор и остаться в нем? Или, шагнув в адское пламя металлургии, поймет, что это совсем не ее стезя и продолжит свой поиск?

Надежда Бондарчук

Агония земного сплава

ЧАСТЬ 1. Чистилище

Глава 1.

– Зы‑здрасьте! – Голос дернулся от внезапно напавшей на меня икоты.

– Здрасьте! Отдел кадров. Слушаю вас.

– К вы‑ам дозировщики требуются, да? – Я глубоко вдохнула и замерла в ожидании. Икота‑икота…

– Нет, не требуются. Вакансия закрыта. Через месяц звоните!

– По‑онятно, – Большой палец потянулся к красной кнопке, чтобы закончить вызов. Колбасная витрина источала едкий аромат глутамата натрия. Я икала.

– Ой, подождите! Как вас зовут? – Телефонная трубка вдруг завибрировала торопливым женским сопрано.

– Надя!

– Надя! Надежда значит! Знаете, у нас много новых сотрудников принято. Может кто‑то передумает устраиваться работать? Мало ли? Человек ведь всегда может передумать? Только такой вариант имеется. Могу записать ваш телефон и позвонить, если нужно?

– Записыывайте! – я проикала свой сотовый.

– Все! Записала! До свидания!

– До свы‑идания! – Уверенно нажав на красную кнопку, я бросила телефон на колбасную витрину. На темном экране высветилось: "время вызова – 1М:56С». Почти две минуты. Две бесполезные минуты жизни.

Входные двери "Гастронома" открылись и с грохотом закрылись. Снова открылись и снова грохнули. Еще раз. И еще раз. Кто‑то настойчиво пытался зайти в продуктовый магазин, где я работала продавцом. В это плотное, тяжелое от мороза утро каждый покупатель представлял собой подарок для магазина.

Дверная пружина в очередной раз заскрипела от натуги, и в сопротивлявшуюся всеми силами щель, преодолевая серьезное препятствие в виде пластикового порожка, заполз дядя Коля. На четвереньках. Как умирающая бездомная псина. С всклокоченной сединой вместо шапки, в сальном пуховике, с хрипящей одышкой, грязный и рваный, как бомж, он прополз двадцать сантиметров вперед и рухнул лицом в пол. Он еле дышал, но кричать мог. Из последних сил.

– Дай водки! Дай! Дай опохмелиться! Плохо очень! Ааа! Пожалуйста! – дядя Коля слабо стучал руками по полу и хрипел. – Дай ыыпить! Ыыпить!

Я застыла от неожиданности. Дядя Коля был постоянным и скромным покупателем – одиноким пенсионером, проживающим в соседнем доме. Его жена, Валентина, буквально сгорела от рака поджелудочной железы, дети уехали в другой город и баловали отца только скупыми телефонными звонками. Оставшись в одиночестве, дядя Коля растерялся. Он все так же подкармливал воробьев, помогал соседкам‑старушкам с заменой розеток, но жить без Валентины не мог – не знал как. Не умел приспособиться. В последнее время он все чаще и чаще заходил в маленький "Гастроном" за беленькой и за хлебом. "Выпью, Надь, и как будто легче на душе, как говорится. Понимаешь?".

– Налей, а? Хррр.. Хых, – дядя Коля захрипел и закашлялся.

Страх. Не тот, что рождается от неуемной фантазии и тихо трепещет где‑то внутри. Не тот, что парализует тебя как внезапный инсульт. А тот, что побуждает к мгновенному действию, двинул меня вперед.

Я выскочила из‑за прилавка, и, присев на корточки возле дяди Коли, начала отчаянно тормошить его, дергая капюшон пуховика.

– Дядя Коля! Ты что натворил? Ты зачем так напился? На улице мороз, а ты без шапки, – я орала ерунду, бесполезно пытаясь поднять дядя Колю или хотя бы перевернуть его. – Вставай, дядь Коль! Вставай! Пожалуйста! Вставай!

– А зачем? – дядя Коля поднял пьяные блуждающие глаза и попытался привстать с пола. – На хрена? Жить‑то теперь на хрена мне? А? Хррр..

Он закашлялся.

– У всех январь. Елки‑шмолки, понимаешь. Салаты, пфу! Фонарики мигают. А мне что? Все к чертям! Хыррр! Зачем январь одинокому? С кем хороводы плясать, как грится? – он сделал неимоверное усилия и уперся локтями в пол.

– Надежда! Имя‑то у тя какое – Надежда! – дядя Коля впился мне в лицо пронзительным, протяжным и звонким, как щипок скрипки, взглядом. Я знала этот взгляд – живого покойника. Он до сих пор звенел тоскливой пустотой где‑то в межреберном пространстве и никак не успокаивался. Так смотрел отец, когда сознательно приближал свою кончину.

– Я к Вальке хочу! И в горе, понимаешь, – Он снова опрокинул голову на пол и отключился. Или умер.

Мне необходимо было что‑то сделать: проверить пульс у дяди Коли, вызвать скорую помощь, полицию, выбежать на улицу с истошным криком «Помогите!», махая руками и пугая прохожих – нужно было. Я встала. Прошла на кассу. Нажала кнопку быстрого реагирования и упала на пустой ящик из‑под пива, прикрытый старым одеяльцем. Безудержная соленая лавина хлынула из глаз – хлынула везде: на фартук, на прорезиненные боты, на коробку с чупа‑чупсами, стоявшую под кассовой зоной. Хлынула потоком, тихо вздрагивая от боли и беспомощности.

Минут через десять приехали представители охранного предприятия «Сибирские медведи» – два суровых бронированных парня в черных шапках и с автоматами.

– Это что здесь валяется? – Один из них, бородатый, ткнул дядю Колю носком ботинка в бок. – Живой хоть?

– Не знаю. Проверьте. Может скорую нужно вызвать?

– Дак и вызвала бы! Что сопли‑то мотаешь‑стоишь? Нас‑то на хера? Он буянил что ли? – говоривший со мной парень, уперев руки в бока, сплюнул на пол. – Вызывай ноль три, Корявый! Понаберут, бляхмух, ворон!

– Я одна в магазине! У меня нет возможности обслуживать покупателей и одновременно разбираться с ними! Вообще‑то ваша служба для этого и нужна! – я смотрела на единственную сторублевую купюру, лежащую в кассе.

– Разберемся! Не дрейфь, крошка! Водицы пробей мне лучше, негазированной! Полтораху!