Агония земного сплава

Челка Андрея чересчур отросла и потому запрыгала вверх‑вниз – в такт нервно задергавшимся от напряжения скулам. Он не любил вопросы. Ответы тоже не любил. Если бы была возможность увильнуть от предстоящего разговора, то он бы так и сделал. Непременно. Он посмотрел на меня своим долгим карим взглядом и понял, что сегодня такая возможность исключается.

– Пошли покурим, – Андрей поднял пустую бутылку, втянул в рот остатки вина и прошел на кухню. Я последовала за ним.

Кухню блекло освещала луна, не полностью, а наискосок от окна бледной и ровной линией по скошенному периметру комнаты. Я облокотилась на подоконник. Андрей прикурил две сигареты и пристроился рядом. Окно кухни выходило во двор, освещенный тусклым фонарем. Он все портил – этот фонарь. Его болезненно‑желтый свет попадал только на мусорный бак, в котором рылась собака. Все остальное дворовое пространство темнело пустотой и молчанием.

– Тихо…

– Где?

– Там, – Андрей выдохнул струйку дыма на стекло. Струйка сразу перестала быть дымом, превратившись в узорчатую пленку на морозном стекле, а он все выдыхал и выдыхал.

– Ты хорошо дышишь для курящего с детства, – я также выдохнула дым на стекло. Ядовитая пленка поползла в разные стороны. Андрей неожиданно для меня нарисовал в ней сердце – огромное и без стрелы.

– Зачем? – Я подбородком уперлась в его плечо.

– Давай будем выдыхать в сердце. Поочередно. Сначала ты. Потом я, – он запрокинул голову и выдохнул в потолок. – Начнем?

Я сделала еще одну глубокую затяжку.

– Не мы, Андрей, а ты, – затушив сигарету в пепельнице с юлой, я набрала полные легкие воздуха, бережно сжала подбородок Андрея двумя пальцами, поймала его губы и выдохнула весь собранный воздух в него, долго и настойчиво. От неожиданности он отпрянул и закашлялся, выронив окурок на пол.

– Ты дура, что ли? Надя? Че делаешь?

– Выдыхаю. В сердце! Не нравится? – Я, улыбаясь, смотрела в окно.

– Ты – ненормальная.

– А ты? Нормальный? Мой выдох – твой вдох. В сердце не выдыхать нужно, а вдыхать! Выдохнется оно само собой, от времени, понимаешь? – я подняла его окурок и медленно раскрошила остатки табака в пепельницу.

Андрей развернул меня от окна и закутал в своих руках – крепко и тепло. Шевелиться не хотелось – хотелось только вдыхать: вечер,  время и тишину. Хотелось слушать, как стучит его сердце и никогда не вспоминать о колючей проволоке, о тусклом фонаре, о своем бестолковом вопросе. Я ведь прекрасно знала ответ: у колючей проволоки может быть одно назначение – предостеречь от неминуемого соблазна, но мне обязательно нужно было словесное подтверждение Андрея. Или его опровержение.

– Воруют на заводе, Надя, тащат все, что плохо лежит. Для этого и проволока, и охрана. Чтоб не воровали и все! – Андрей разжал кольцо своих рук и включил свет.

– Зачем воруют? Воровать – это уголовное преступление с последующим наказанием. Зачем воровать там, где платят стабильную зарплату и где есть социальные гарантии, как ты говоришь? – Я возмущенно наблюдала, как Андрей наливает воду в чайник. – Зачем?

– Стабильная зарплата, заработанная вот этими руками, – Андрей тряхнул своими руками. – Самая тощая вещь на свете. Она маленькая и всегда быстро заканчивается. А если еще и за ипотеку платишь, кредиты, бензин, налоги, то как будто и не получаешь зарплату – работаешь на долги и все. А жить‑то охота: выпить, закусить, шмотку новую какую‑нить. А если дети есть? Их кормить‑одевать, учить надо! На зарплату скучно жить, Надя. Скучно!

– И поэтому нужно приворовывать потихоньку на рабочем месте? Других вариантов нет?

– Есть! Но как мимо халтуры пройти? Никак! На заводе меди много, железа, проволоки алюминиевой. Да и вообще куча всего, чего на металлопрокате принимают!

Чайник бурно отключился.

– Будешь? – Андрей налил кипяток в кружку.

– Да, буду. Свой пакетик запарь мне, пожалуйста. Не хочу крепкий, – Я наблюдала за Андреем, который всегда двигался экономно и бережно.

– Все это добро ведь по углам валяется. Просто валяется! Пылится. Ржавеет. А если валяется – значит нет в нем необходимости для начальников. Значит, почему бы и не взять? А? – Андрей достал из холодильника начатый вафельный торт и сел за стол. – Да перестань ты, Надь, драматизировать! Че страшного‑то? Садись – чай попьем хоть.

– Ты бы стал воровать при возможности? – Вафельный торт с клубничной начинкой смачно хрустел на зубах Андрея. – Смог бы?

– Ааа ыы?

– Что? – Я села напротив Андрея.

– Ты бы смогла?

– Что смогла?

– Воровать на рабочем месте.

– Нннне зна, – я запнулась. – Нет! Нет! Зачем? Ни за что! Зачем мне это?

– Это ты сейчас так говоришь! – Андрей складывал остатки торта в мешочек и недоверчиво ухмылялся. – Совсем скоро ты станешь шестеренкой бесперебойной металлургической индустрии – и будешь как все. На заводе все че‑нить воруют. А начинается все с перчаток и мыла. Так вроде, мелочь безобидная. Но по сути‑то она тоже заводская. И домой ее выносить нельзя.

– Если нельзя, но очень хочется – стащить мыло.., – я серьезно рассматривала желтеющий мусорный бак за окном.

– Надь! Ты прям всякой чепухе значение умеешь придать! Да нахер тебе эта проволока‑то сдалась, а? Пошли спать лучше! Выспаться надо тебе. Обязательно!

– А начальник цеха? Ведет себя как пьяный слесарь. Разорался, разнервничался сразу. Мне кажется, он просто хотел порвать мое заявление и выпнуть меня из кабинета, – не унималась я.

– Да че он тебе, начальник этот? Работать ты не с ним будешь, а с плавилами, – Андрей убрал торт в хлебницу и теребил листок фикуса, который стоял возле хлебницы.

– Уж если начальник позволяет себе такое хамское поведение, что же меня ждет там, внизу?

– Надь, достала, бляядь! У тебя десять смен стажировки будет! Разберешься поди? Я пошел спать!

– Иди. Щас тоже приду.

***