Агония земного сплава
Он снова защелкал мышкой, тщательно перемалывая крендель своими крепкими зубами. Он всегда тщательно и долго пережевывал пищу. И не только пищу. Во всем. Во всем он был дотошным и мелочным. В любое дело он старался вникнуть полностью – во все подробности. Если такой возможности не предвиделось, то он сразу считал это дело безнадежным и обходил его стороной. Последние полгода он вникал в компьютерную игру «Мортал Комбат». И где‑то глубоко внутри я понимала, что это дело всей его жизни.
– Кофе будешь, Андрей? Я‑то попью кофе да поеду пораньше сегодня. Как‑никак первая рабочая смена, – Мои «бревна» все еще полыхали на ресницах Андрея.
– Давай попьем, – он со вздохом отложил мышку и встал с дивана. – Дай я налью. Тебе покрепче?
– Да.
Мы молчали и пили кофе.
Через тридцать минут я закрыла за собой дверь съемной квартиры и поспешила на новую работу.
Часть 2. Ад
Глава 1.
«Кто хочет, тот ищет способы. Кто не хочет, тот ищет причины». Эта надпись висела на стене квадратного помещения цеха, в котором проходили сменно‑встречные собрания для работников – пятиминутки или раскомандировки. Именно так оформлялись стены всех классных комнат в моей деревенской школе, выдавшей мне диплом о законченном среднем образовании. Именно та же самая зеленая доска. Черно‑белый лозунг над ней. И кудрявые портреты рядом. Только на этих стенах, вместо портретов, висели дипломы, грамоты, уставы, приказы и пыль. Все в тех же стандартных рамках. Я уже не удивилась, – все в этом помещении: шкафчики для бумаг, доски, рамки, стульчики и даже герань на окнах с пожелтевшей листвой – все это было пережитком ушедшей эпохи.
– Жизнеутверждающий лозунг, – я кивнула на плакат и наклонилась к Тоне, присевшей в первом ряду сколоченных между собой шести стульчиков. С Тоней я познакомилась в женской мойке.
***
– Ты новенькая что ли?
В пролете между кабинками с одеждой, важно подперев руки в боки, стояла почти голая громадная масса с обвисшей по бокам голой грудью, в трусах с начесом и с короткой стрижкой.
– Да! Сегодня первый раз, – Я спряталась за дверку от кабинки, пока еще стесняясь своей наготы.
– А хули прячешься‑то? – женщина прыснула в кулак. – Не надо прятаться. Здесь все свои. Мыться без света пойдешь что ли? Меня Тонькой зовут! Я – бригадир шихтового отделения в этой бригаде. А ты куда пришла?
Тонька выкрикивала вопросы уже откуда‑то с задних рядов.
– На завод, – я, покраснев, забыла свою специальность.
– Да, блядь, понятно, что не в театр! – Тонька присвистнула. – На дозировку поди?
– Да. На дозировку. Дозировщиком, – я облегченно вздохнула, потому что без Тони я не вспомнила бы свою новую должность.
– Собралась? – Антонина стояла уже возле моего шкафчика. Она надела две шапки. Из‑под незастегнутой фуфайки торчали три кофты. Заплатанная жилетка сверху. Теплые рукавицы. Обрезанные валенки с резиной. Она походила на наряженного снеговика. – Трусы‑то теплые догадалась взять? А‑то пиздень простудишь – потом мучиться всю жизнь будешь. Ты тепло одевайся‑то! Все старье сюда неси. Лучше раздеться, чем замерзнуть! Как зовут?
– Надя! – я изумленно смотрела на Антонину.
– Ну что ты стоишь, глазенками‑то лупаешь, Надя? В цех‑то знаешь дорогу?
– Нет!
– Догоняй! Я в дверях тебя подожду, а то заблудишься еще, чего доброго!
***
Я скромно присела во втором ряду. Сзади еще было ряда четыре таких же сколоченных стульчиков. Через промежуток, размером в один стул, ряды стульчиков повторялись. Впереди перед доской стоял стол, покрытый лаком.
– Слова‑то у тебя какие! Жизнеутверждающий лозунг, – Тоня насмешливо повернулась ко мне и хмыкнула: – Это ты про ту мазню, что ли? Что сверху в рамке?
– Антонина! Ну почему мазня‑то? Сократ не мазал – он знал, – я внимательно посмотрела на Тоню.
– Слушай, ты, умная что ли?! Лозунг! Сократ! Антонина! Ты точно видела, куда пришла‑то? Это не богадельня и не кружок для белошвеек. Здесь пахать надо, а не разглагольствовать. Нет здесь тех, кто хочет и ищет. Мы уже все нашли. Эти словечки – как издевка над нами. Выше головы не прыгнешь! Шихтовщиком устроилась сюда двадцать пять лет назад – шихтовщиком и вынесут отсюда. Нам детей поднимать надо, понимаешь? Жрать надо. И хуярить нам здесь до конца дней своих. А ты вон – за воротами иди и разглагольствуй! Пока не поздно еще, – Антонина гневным речитативом выплеснула на меня злобную тираду, как будто долго‑долго репетировала, готовилась, а на сцену ее просто выпихнули и тем самым застали врасплох.
– А что за воротами, Тоня? – Я, оторопев от неожиданной резкости, схватилась за спинку стоящего впереди стула.
– Да иди ты! Вы все сначала такие. Умные, – Антонина отвернулась от меня, достала из кармана леденец и, развернув его, закинула себе в рот. – Конфетку будешь?
***
Дверь со страшным грохотом распахнулась, и в помещение влетел мужчина в белой каске и сожженной сбоку фуфайке. В правой руке у него была пачка зашарпанных журналов. Он показался мне молодым, стремительным и резким. Журналы он раздраженно отбросил на стол, фуфайку рывком повесил на вешалку, которую прибили прямо рядом с доской. Белая каска, по‑видимому, была его гордостью, потому что он бережно ее снял, аккуратно сдул пылинки и повесил на фуфайку. С его головы на нас смотрел еж, всклокоченный и давно не стриженный.
– О, Тонька, ты здесь уже? Что приперлась‑то рань такую? Дробилка стоит первая, знаешь? Была уже там? – все той же правой рукой он, как мог, попытался пригладить свой ежик.
Тонька зевнула.
– Не приперлась, Сергунчик, а соизволила явиться, блядь! Нет, не знаю еще ничего. Дай‑ка сменный журнальчик, почитаю хоть, что там пишут. Вон, вишь? – Антонина кивком головы показала в мою сторону. – С дозировщицей твоей новой вожусь. Она даже не знала, как в цех войти. Понаберут белошвеек, блядь!
– На, почитай‑ка! – он разворошил кипу журналов и, найдя нужный, в синем переплете, протянул его женщине.
– Как зовут? На какую?
