Агония земного сплава

– Фу! Воняет как от помойки! Живой, бля! Вроде! – Корявый брезгливо нащупал пульс на руке дяди Коли и стал набирать цифры на телефоне. – Але! Скорая? Тут ваш клиент в магазине валяется. Кто‑кто? Бронь в пальто! Пультовая охрана! Нас вызвали – мы приехали! А он лежит!

Я достала с нижней полки полуторалитровую бутылку негазированной воды.

– По безналу чирикни! – Второй пытался поднять дядю Колю. – Ну и тяжелый старикашка!

Культурный словесный «безнал» не заполнить напыщенным камуфляжным обмундированием. Это существенная брешь в человеческом облике. А вот дядя Коля интересно разговаривал. По‑русски. С душой.

Двери хлопнули, и в магазин забежал мужчина.

– Здравствуйте! Что здесь происходит? Вы работаете? – Он нерешительно остановился в дверях.

– Да‑да! Работаем, конечно, – я утвердительно кивнула покупателю. – Дедушке плохо стало. Что желаете?

– Плохо стало! Дедушке! – Корявый усмехнулся. – Набрался! Скотина старая!

– Сигарет бы мне! И зажигалку! Или спички.. Что есть‑то? – Покупатель, оглядываясь на Корявого, переминался с ноги на ногу. От него шел еле уловимый запах спиртного.

– Все есть, – я указала на витрину. – Выбирайте, пожалуйста!

Через двадцать минут приехала бригада скорой помощи и забрала дядю Колю в больницу. Я вышла в подсобную пристройку, чтобы не провожать покупателя.

Двери снова открылись, и на пороге магазина появилась баба Маша.

– Привет‑букет!

Это было ее фирменное приветствие. Утренний поход в магазин баба Маша считала пробежкой с пользой – и прошлась с утра, и продукты купила.

Каждый человек, приходящий в магазин, отмечается определенным продуктовым набором, отпечатанным сканером. И, складывая выбранный набор в пакет, я как будто упаковывала один‑два‑три дня съестного быта этого человека, его ближайшую перспективу. Набор бабы Маши включал свежее молоко, кефир, буханку черного хлеба и плюшку «Московскую». Лишнего она не могла себе позволить приобрести в "Гастрономе", потому что для определенной кем‑то категории людей магазин, в котором я работала, был дорогим. Его витрины не пестрили красными акционными ценниками или «скидками дня», но и очередей в нем не наблюдалось. Можно было сэкономить время.

– Здравствуйте!

Баба Маша в оренбургском платке была, пожалуй, единственной старушкой, которая никогда не жаловалась на цены, на жизнь, на детей, на внуков. Никогда не вспоминала Сталина и советскую власть. Этим она мне очень нравилась. Многие покупатели приходили в «Гастроном» как на исповедь.

– Надя, кефира не надо! Только молока и хлеба сегодня! В сумку положи, будь любезна, – баба Маша протянула мне свою любимую сумку с аленьким цветком на кармашке и продолжила: – Вчера сходила в библиотеку – в нашу, которая здесь, на горе‑то, и взяла детективы про этого сыщика. Ой, ну как же его зовут‑то? А? Надь? Забыла.

Она закрыла глаза и кончиками пальцев начала пощипывать лоб, как будто заряжала чем‑то резервуары памяти.

– Пуаро, баб Маш? – я улыбнулась.

Для бабы Маши очень важно было все помнить, потому что, забыв какую‑то деталь из происходящей жизни вокруг, она покорилась бы времени.

– Агаты Кристи?

– Да! Он самый! Но каков архаровец‑то, да? Надь? Ты читала?

– Начинала читать, баб Маш. Давно. На литфаке. На первом курсе еще‑ы, – я снова икнула.

Мне не хотелось признаваться этой милой старушке, которая, несмотря на проблемы со зрением, с таким размахом поглощала упущенные когда‑то шедевры мировой литературы, и, именно во мне нашла толкового соратника, по ее словам, – признаваться в том, что ни один начатый детектив Агаты Кристи я так и не смогла дочитать до конца. И хорошую книгу не читала давно, хотя периодически заглядывала в книжный магазин. Ритуально. Раз в три месяца.

– Баба Маша! Хлеб вчера привозили! Свежего нет пока, – Я с совестливым сожалением посмотрела на оренбургский платок. Всем известный бельгиец давно провел новое расследование, и бабе Маше важно было проследить за действиями этого виртуоза. – И молоко тоже вчера привозили!

– Как так, Надя? Время – 10.30? Что случилось? – она заговорщически подняла полинявшую редкую бровь и чуть наклонилась ко мне через прилавок, как будто собиралась узнать очередную тайну для великого Пуаро. У этой милой старушки проявлялась особая тяга к познаниям любого рода. – И скорая с утра стояла? Возле вас вроде?

– Не знаю, почему не везут! Я же одна пока, баб Маш! Заведующая будет позже, – я театрально развела руками. Самый понятный и популяризированный жест в России, который снимает с тебя всякую ответственность за происходящее. – А скорая за дядей Колей приезжала. Упал он тут у меня.

– Это Валькин что ли? – Баба Маша собиралась выйти, но резко притормозила.

– Да! Он! Скучает по супруге. Тяжело ему одному. Как‑никак сорок три года вместе прожили ведь. Целая жизнь.

– А тебе? – лоб бабы Маши стал выше и разгладился даже.

– Что? Мне? – я растерялась.

– Легко? Тебе? – баба Маша смотрела на меня в упор. – Мне? Легко? Муж двадцать три года назад в шахте погиб! Засыпало. Сын в аварии ноги потерял. Обе! Не смог оклематься – покончил собой! Легко, Надя? – Ни один мускул не дрогнул на ее лице. – У каждого свое испытание.  Дорога‑то жизни совсем асфальтом не закатанная. Ни для кого. У тебя – своя кочка. У меня – своя ямка. А у кого‑то и горы сплошные. Жить надо, Надя! Жить! Несмотря ни на что! А за молоком приду! В двенадцать! Ты уж отложи, пожалуйста! Будь любезна!

Баба Маша развернулась и решительно вышла из магазина.

***

Мой рабочий день продолжался. Заведующая позвонила, предупредив, что задержится на еженедельном собрании в головном офисе, и перспектива утреннего одиночества порадовала меня. Елена Николаевна любила поговорить. Обо всем. А разговаривать сегодня не хотелось.

Все утро я на автомате здоровалась с покупателями, сдавала сдачу, закрывала дыры в витринах, протирала полки, принимала товар, расписывалась в накладных, считала глазированные сырки, клеила ценники на колбасу – все бесполезно. Тяжелые мысли, как ершик, скользящий по стеклянной банке, крутились в голове и не давали покоя.

– Привет! – Андрей позвонил около одиннадцати.

– Привет!

– Чет я не слышал, как ты ушла сегодня? Че? Звонила? – Голос у него был сонный. Видимо, он только что проснулся.

– Куда позвонила? На завод?

– Ну да! А куда еще‑то? – он раздражался.

– Звонила. Не надо пока дозировщиков.

– Ммм. Ясно. Ладно, давай! До вечера! Расскажешь потом!

– Давай!