Агония земного сплава

Андрей – мой кареглазый друг – недавно устроился работать слесарем на газоочистку металлургического завода – мать посодействовала. Долго ходила к начальнику газоочистки за этой вакансией. Сама она двадцать лет работала в шихтовом отделении производственного цеха и даже не рассматривала для сына других вариантов: «На завод, конечно! Андрюша! Стабильность, в первую очередь, социальные гарантии, приличный заработок, льготная сетка. В нашем городе – это оптимальный вариант трудоустройства».

– У тебя даже образования соответствующего нет! Ты же ничего не умеешь?! Ты не слесарь, ты – монтажник! Найди себе работу по специальности! – я приводила последний довод.

– А там и не обязательно металлургическое образование, любое образование – впрок. Лишь бы было. В процессе всему научится, если вникать будет. Главное – старание и усердие, ответственность и исполнительность, – Тамара Валентиновна умела быть убедительной, настойчивой и решительной, когда речь шла об Андрюше.

С новой работы Андрей возвращался довольный – до краев наполненный новыми эмоциями. Совершенно другая сфера деятельности – до этого он работал грузчиком в магазине, а теперь стал слесарем 2‑го разряда с присвоенным ему четырехзначным табельным номером. Масштабное предприятие со множеством различных по назначению цехов, бригадный коллектив, талоны на питание, молоко за вредность, льготная сетка, фиксированный тариф, дальнейшая доплата за выслугу лет – каждый вечер Андрей с упоением делился со мной впечатлениями.

– В заводскую столовую ходил седня! На сто рублей поесть можно! А сорок‑то завод оплачивает! Прикинь? Не от пуза, конечно, наелся, но червячок –  нормально. Успокоился! А еще молоко же дают там! За вредность!

Вчера он весь вечер настраивался на важный разговор. Он не играл в компьютер. Не пил кофе. Пиво. Он кругами ходил из угла в угол и бросал на меня косые взгляды. Он даже пол помыл и цветы полил. К комнатным растениям он испытывал особую любовь. Нежную и нудную. Все его фикусы постоянно переезжали с нами из одной съемной квартиры в другую.

– Андрей! Да что случилось‑то?

– Мамка звонила седня. На завод дозировщики требуются, говорит. Ну, которые дозируют материалы в печь. Ты позвонила бы завтра на завод? Узнала?

– Для кого.. узнать? – Я в недоумении посмотрела на Андрея.

– Для себя! Для кого еще‑то? – Он присел ко мне на диван, где я, удобно расположившись, пролистывала Ремарка. Книга, купленная на этой неделе, еще пахла типографией, сырой древесиной и тайной. Эти запахи погружали меня в мир, в мой одинокий мир, до краев наполненный прочитанными, практически прожитыми событиями, в который я никого не пускала. Сегодня я не читала – я вдыхала ее, аккуратно перелистывая страницы. Я рассматривала слова.

– Я не хочу на завод идти! – я отрицательно помотала головой. – Я в школу планирую осенью. Как раз новый учебный год начнется. Зачем мне завод, когда у меня диплом специалиста пылится в ящике?

Я закрыла лицо книжным разворотом, чтобы вдохнуть книгу до конца, чтобы впитать в себя каждое слово.

– Да успеешь ты еще в школу свою! – Андрей подпрыгнул с дивана и перешел на крик. – Какая там зарплата? Никакая! А нам с тобой жилье надо! Свое что‑то! Не будем же мы по съемкам постоянно болтаться! Уже пора и подумать!

Я отложила книгу и, молча, посмотрела на старый ковер, прикрывавший цветные доски. Съемные квартиры всегда пустые и печальные – при любой обстановке. Мысли о собственном жилье постоянно елозили по съемной квартире.

– Надя! Это же ненадолго! Школа‑то не убежит никуда! Успеешь! Диплом ведь не имеет срока годности!

– Имеет, – мой голос громко задрожал. – Срок годности все имеет. Все! Даже человек! Годности, давности! Три года! Три года квалификация будет! А потом – все! Шесть напрасно потраченных лет! Зачем мне завод? Первое время, да – небольшая зарплата в школе! В магазине – тоже небольшая! Живем же как‑то? Не голодаем!

– В твоей школе зарплата меньше, чем у продавца в магазине! Проклятый это труд! Нервы! Тетради вечные! Будешь, как мышь очкастая – вся в больших линзах и пальцы в красной пасте! Сгорбатишься! Купишь себе жилет из верблюжьей шерсти. Чтоб в спину не дуло. У нас такая по географии была! – Андрей улыбнулся. – Ты подумай! Мм?

***

Морозное утро лениво просачивалось в день, неохотно прощаясь с серой копотью, покрывающей промышленный город. Новогодние гирлянды тускнели в набирающем силу дневном свете. Мороз все еще люто управлял человеческими потребностями – покупателей практически не было.

Я сидела на том же ящике из‑под пива и бесцельно играла на телефоне в «шарики – три в ряд». Проиграла – начала заново. Необходимое условие для полноценной взрослой жизни – это обязательно наиграться в детском возрасте. В "войнушку", в "больничку", в "кубики‑рубики", в "дочки‑матери", в «начальников». Иначе, набирая годы, ты не прекратишь играть и будешь везде искать себе роль. Каждый раз новую. Будешь постоянным имитатором. GAME OVER – всегда неожиданный. Перезагрузить жизненный файл или пройти заново определенный этап жизни невозможно. Поэтому я перезагружала «шарики».

В служебную дверь раздался уверенный стук – заведующая магазином вернулась с собрания. Елена Николаевна – в красной помаде, в песцовой шапке, в норковой шубе, воротник которой она подвязала шарфом цвета бордо, походила на хлебную или молочную барыню. На это бордо легли щеки Елены Николаевны, как неотъемлемый и изрядно подмерзший аксессуар, сливающийся с ним. Я улыбнулась. Мне редко приходилось наблюдать столь полное соответствие лица и профессии.

– Морозно на улице! Бррр! Я даже водолазку шерстяную сегодня напялила, все равно пробирает до костей прямо! – Елена Николаевна, на ходу разматывая бордо, подошла к зеркалу, расположенному на двери туалетной комнаты, и попыталась реанимировать щеки, хлопая по ним ладошками. Получалась у нее это презабавно.

– Доброе утро, Надежда!

Надежда! Я испытывала крайнюю степень смущения, когда меня называли полным именем – я предпочитала его уменьшительные формы. Мое собственное имя ассоциировалось со святыми сестрами с иконы: Верою и Любовью. В детстве, которое прошло в поселке городского типа, стараниями отца Сергия новая церковь явилась чудесным и мощным украшением обрывистого ухаба. Иконы с ликами, черты которых я слабо различала, потому что все они были с чистейшим оттенком смиренного величия – именно оттенок объединял эти образа – больше всего притягивали мой взгляд. А еще там нестерпимо и вечно благоухал ладан. Я не ставила свечи. Я не читала молитвы. Я неохотно скрещивала пальцы, считая это вычурным и пошлым ритуалом – поклон. Но я с благоговением смотрела на святые лики. Я впитывала их в свою память. Святыми они мне казались именно из‑за своего спокойного, непонятного мне и недоступного смирения. Только великий способен смириться со всем, принять все и продолжить все. Но тогда я еще не знала об этом. Мои глаза наполнялись слезами от ощутимой мною красоты и чистоты этих образов. Я трепетала в молчании, не смея выразить свой душевный восторг – я боялась даже пошевелиться. Во мне рождалось великое понимание и преклонение перед силой этих ликов. Я замирала от восторга и тишины. Это были самые спокойные минуты моей жизни. Особенно притягивала мой взор икона Веры, Надежды и Любви с их матерью Софьей‑мученицей. В названии иконы я прочитывала свое имя. И это для меня что‑то значило. На Надежду я не смотрела – я была ею. Вера, высокая и умная, находилась всегда справа от матери. Тихая покорность, которая заставляет нас верить без всяких на то оснований (неверие порождает лишь собственный хаос), светлым маяком теплилась в кротком и строгом взоре. И я готова была ей поверить.