Агония земного сплава

Прикрыв за собой дверь, я оказалась в холле, окрашенном в духе советского практичного минимализма. Пол, выложенный мелкой коричневой плиткой, стены – наполовину голубые, наполовину побеленные. На одной из них висел информационный стенд, покрытый темным сукном. Возле стенда, на полу, опустив свои перья, стояла пальма. Холл заканчивался расходящимися в разные стороны коридорами, один из которых был темным, а другой светлел от бликов из приоткрытых дверей кабинетов. Вместе со светом в коридор попадали и разговоры. Я выдохнула и заглянула в первую попавшуюся дверь.

– Доброе утро! – На меня недоуменно взирали несколько пар глаз. – Здравствуйте! Я по поводу трудоустройства. Куда мне обратиться? – Мой взгляд быстро пробежался по кабинету.

Пространство кабинета разделяла деревянная стойка, расположенная где‑то посредине. За стойкой в хаотичном порядке стояло множество столов и компактных шкафчиков. Находившиеся там женщины вели подготовку к трудовому дню: одна снимала пальто, другая расчесывала волосы, третья, отложив телефон, ответила мне с досадой:

– Да сюда, сюда. Что такую рань‑то? Пять минут подождите за дверью.

Я прикрыла дверь с табличкой «Кадры», и в ожидании, присела на стоящий рядом стул. Сотни болезненных холодных иголок вонзились во все тело. Особенно они карябали руки и ноги. Я, медленно согреваясь, погружалась в дремоту прошедших выходных.

***

– Андрей! Давай вечером после магазина к Тамаре Валентиновне заглянем?

– Давай! Мать как раз на беляши приглашала. Зайти за тобой? – Андрей вдохновился моей заводской перспективой и старался вести себя правильно. Хотя бы не хамить.

– Да, зайди. Так удобнее будет. Я пирожных возьму.

Тамара Валентиновна радостно открыла входную дверь. Запахнутая в красивый длинный халат, она благоухала бергамотом.

– Привет! Не замерзли? Чайник вскипел только что. Андрюшенька, ты похудел что ли? – Она нежно снимала перчатки с рук Андрея.

– Мам, ну ты чего? Нормальный я, отстань! Что‑то у тебя горелым припахивает? – Андрей сунул маме шапку, шарф и проскочил в комнату.

– Так это беляши, Андрюш! Горят‑подгорают.. Надь, разувайся! Проходите! Я сейчас‑сейчас.

Тамара Валентиновна – обладательница внушительного телосложения – неуклюже засеменила на кухню. Я прошла за ней. Маленькая подсобка, которая в домах такого типа смело называется кухней, пестрела разнообразными принадлежностями. Со всех сторон торчали банки, приборы, продукты. Даже на окне стояло много необходимых предметов: горшки с землей, приготовленные под мартовскую рассаду, склянки различных размеров, бананы, яблоки, новый фартук в упаковке, новый шампунь, зубная паста. Тамара Валентиновна предпочитала множества: много еды, много посуды, много разговоров, много дел любила планировать. Будучи постоянно чем‑то увлеченной, она постоянно что‑то покупала. Причем увлечения ее были вполне основательными. Например, если она решала увлечься вязанием, то сначала приобретала весь необходимый комплект – схемы, журналы, нити, спицы – затем самостоятельно и упорно вникала в сложный процесс рукоделия, и только после этого начинала вязать: всегда и все подряд. В перерывах между вязанием она успевала поесть, позвонить сыну и сходить на работу.

И все‑таки самым главным увлечением в ее жизни был Андрей, которого она воспитывала одна. Прежде я не встречала такой откровенной, беспрецедентной материнской любви. Этого великого по своей силе чувства могло хватить на целый детский дом‑интернат, где она хотя бы была востребованной и взаимной. Нет! Андрей, конечно же, любил Тамару Валентиновну. Без сомнений. Но он настолько был переполнен этой любовью, что, в конце концов, она стала претить ему, и мы съехали на съемную квартиру.

У меня же наоборот эта материнская любовь вызывала молчаливое восхищение. Она безоговорочно подкупила меня, и я сознательно тянулась к этому чувству. Я искала его всю свою небольшую жизнь. Этот поиск плотно привязал меня к Тамаре Валентиновне. Я как будто нашла то, что искала. В детстве мне не пришлось испытать такой жертвенной привязанности, ничего не требующей взамен. Не пришлось испытать даже ее сотой доли, по той причине, что моя мама была абсолютно аморфным человеком: хрупким, болезненным, с грустными карими глазами, обрамленными шапкой черных вьющихся волос. Когда болезнь скрутила ее, она не стала сопротивляться. Она просто не смогла ей противостоять, и эта болезнь сразу проглотила всю ее жизнь и всех в ее жизни. Она долго и тщательно пережевывала, измалывала маму, а потом, высосав саму эту жизнь, оставив лишь жалкое скелетообразное подобие человека, выплюнула ее на больничную кровать, пожизненно приковав туда первой группой инвалидности. В детстве я не могла понять, что происходит. Почему на школьную перекличку ребята приходят с мамами, которые их целуют и обнимают, а я с бабушкой, которая постоянно одергивает мой фартук. В юности я не смогла принять того, что происходит. К тринадцати годам у меня назрело много вопросов. И я нуждалась в опытном проводнике в лице мамы. Крайняя потребность в ответах толкала меня на самые немыслимые поступки. И я до сих пор продолжала искать эти самые ответы.

– Тамара Валентиновна, я на производство позвонила – сказали, что можно подъехать в понедельник, – я взяла тряпку и вытерла стол.

– Да нет, Надь! Пойдем в зал, накроем там – там места побольше. Телевизор работает. Там нам гораздо комфортнее будет, – она подхватила миску с беляшами. – В понедельник, значит, поедешь? Хорошо! Пошли‑ка обсудим за столом.

Взяв чайник, три чашки, тарелку под пирожные и чайные пакетики, я пошла за тетей Тамарой.

Зал блистал всеми возможными источниками искусственного освещения: огромная люстра с двадцатью лампочками, десять лампочек натяжного потолка, искусственный свет для цветов, на шторе сверкала еще не убранная новогодняя гирлянда, даже ночник был уже включен.

– Мам, зачем так много света? Хотя бы на этом экономила, – Андрей взял румяный беляш, надкусил его и стал рассматривать начинку.

– Так это я для цветов – пасмурно на улице, темно. А растениям свет нужен, теплота.

– Теплота всем нужна; цветам, людям. И горячие беляши гораздо вкуснее холодных, – высказала я очевидный факт, краем уха поймав довольный возглас Андрея.

– Как тебе беляши, Андрюш? Фарш сегодня на углу купила. Там новый мясной открыли. Забежала с утра. Ничего так магазинчик, мне понравился! Голубцы там тоже взяла, сейчас принесу, – тетя Тамара пошла на кухню за голубцами.

– Андрей! Принеси еще один стул, пожалуйста, – я достала пирожные и разложила их на тарелку. Это были классические корзиночки с кремом.

Андрей принес стул, Тетя Тамара – голубцы. Стол выглядел как‑то даже по‑праздничному. Мы с аппетитом сели ужинать.

– Значит, поедешь устраиваться на завод? Это хорошо, Надь. Стабильно.

– Вот и я ей о том же говорю: полный социальный пакет, отпуск сорок два дня, молоко за вредность выдают, зарплата белая, – Андрей отодвинул тарелку, вытер рот салфеткой и положил подбородок на скрещенные пальцы рук. – Спасибо, мам! Я наелся.