Божья коровка
Табличка на стене дома подтвердила, что он вышел на Октябрьскую. Посреди нее бежали рельсы, только Лосев ждать трамвай не собирался и пошел по тротуару – время позволяло. С левой стороны тянулись производственные здания, сложенные из кирпича, и похоже, что еще до революции. Выглядят весьма уныло, хотя жизнь кипит: из ворот ближайшего завода выезжали грузовики. В кузовах он рассмотрел знакомые ящики с бутылками – водочку везут[1]. Кто попотеет, разгружая. Алексеевна нашла ему подмену на этот день, ну, а завтра… Все зависит от итогов встречи.
Наконец он подошел к нужному зданию. Вывеска у входа сообщала: «Республиканский психоневрологический диспансер»[2]. Николай поднялся по ступенькам и, открыв дверь, ступил в холл. К регистратуре подходить не стал: если ему правильно сказали, это не потребуется. Он поднялся на второй этаж и, найдя нужную дверь, постучал в дубовое полотно.
– Да? – раздалось из‑за двери.
Николай потянул ручку на себя и вошел. В небольшом кабинете за столом, заваленным бумагами, сидел мужчина средних лет, ни в малейшей мере не походивший на образ профессора из фильмов. Ни очков, ни встрепанных волос. Круглое лицо, лысина, двойной подбородок, набегавший на рубашку. Он почти скрывал узел шелкового галстука.
– Здравствуйте, – сказал Лосев. – Вам насчет меня звонили. Я – Борис Михайлович Коровка.
– Было, вроде, – протянул толстяк, почесав висок у края лысины. – Только что конкретно, не запомнил. Что‑то там не так с диагнозом.
– Именно, Семен Прокофьевич, – подтвердил Лосев. Как зовут профессора, он прочел на табличке на дверях.
– Проходите, – указал на стул хозяин кабинета. – Документы принесли?
Николай выложил на стол паспорт, справку и удостоверение инвалида.
– Любопытно, – произнес профессор, все их рассмотрев. – Не согласны, значит, вы с диагнозом?
– Он ошибочный, – ответил Николай.
– Сомневаюсь, – собеседник покрутил лысой головой. – Мы в таких делах не ошибаемся.
– Но проверить можно?
Николай вытащил из лежавшей на коленях сумки бутылку коньяка и палку копченой колбасы. Взять их посоветовала Алексеевна, заплатил он сам. Николай выложил гостинцы перед профессором. Тот одобрительно хмыкнул, рассмотрев этикетку на бутылке. Затем вытянул ящик стола и сложил в него угощение. Взамен достал картонную папку и извлек из нее потрепанный листок с машинописным текстом.
– Прочитайте, а затем перескажите собственными словами[3].
Николай пересказал. Профессор почесал в затылке и достал другой листок. На нем хаотично были разбросаны линии и геометрические фигуры.
– Расскажите, что вы видите[4]?
– Вот ворона на кусте, – указал пальцем Николай. – Это девушка смотрит вдаль. Грустная чего‑то. Здесь, похоже, ящерица…
– Гм, – сказал профессор. – Ну, а здесь?
Он протянул другой листок. Николай не выдержал и рассмеялся.
– Что смешного? – удивился хозяин кабинета.
– Извините, анекдот пришел на память.
– Расскажите! – предложил профессор.
– Психиатр показывает пациенту листок с треугольником и просит сообщить, что он видит на рисунке. «Палатка, а в ней мужчина и женщина занимаются любовью». «Хм! – произносит доктор. – Ну, а здесь?» Он показывает рисунок с квадратом. «Это кровать, на которой двое занимаются любовью». «А вот это?» – психиатр демонстрирует круг. «Это иллюминатор корабля, а в каюте двое занимаются любовью». Врач рисует на листке зигзаг: «Ну, а это что?» «Доктор! Да вы просто сексуальный маньяк!» – отвечает пациент.
Собеседник хрюкнул и захохотал.
– Я в такой интерпретации этот анекдот еще не слышал, – сообщил, перестав смеяться. – Говорят обычно так: «Что‑то у вас все мысли о разврате, батенька», – замечает психиатр. «Сами виноваты: для чего похабные картинки мне показываете?» – отвечает пациент. Вы откуда про маньяков знаете?
– Так читаю много, – выкрутился Лосев. – Я люблю читать.
– Ясно, – покивал головой профессор. – Что ж, могу обрадовать: никакой вы не дебил, Борис Михайлович. На своем веку я их повидал. Ни единственного признака, говорящего об умственной отсталости. Почему поставили такой диагноз? – ткнул он пальцем в справку. – Странно.
– Может, я поправился?
– Невозможно, – покачал профессор головой. – Органическое поражение мозга исцелению не подлежит. Но могла быть временная задержка в умственном развитии. И бывает, что она проходит, хотя это редко. Вы хотите снять диагноз?
– Да, – ответил Николай. – Я хочу работать, получить образование, стать полезным членом общества.
– Что ж, похвально, – оценил хозяин кабинета. – Мы поступим так. В 14 часов соберется наша ВТЭК[5]. Напишу вам справку об осмотре и подам на рассмотрение. Попрошу принять вас первым. Приходите. Заседание на третьем этаже.
– А диагноз точно снимут? – не поверил Николай.
– Обижаете, Борис Михайлович! – укорил его профессор. – Мое слово что‑то значит в этом заведении. И еще открою вам секрет. Почти все из числа пациентов, приходящих к нам на ВТЭК, просят дать им инвалидность, а не снять нее.
– Для чего? – удивился Лосев.
– Пенсия и другие льготы, – улыбнулся собеседник.
– Если инвалидность снимут, можно сделать так, чтобы в документах не осталось и следов диагноза? – поинтересовался Лосев.
– Для чего вам это?
[1] ГГ проходит мимо головного предприятия знаменитого белорусского «Кристалла».
[2] В ту пору диспансер располагался на улице Октябрьской, а не Бехтерева.
[3] Тест, обычно непосильный для дебилов.
[4] Тест на воображение. У дебилов оно отсутствует.
[5] ВТЭК – врачебно‑трудовая экспертная комиссия. Занималась установлением инвалидности и другими связанными с ней делами. В описываемое время в СССР уже имелись специализированные психиатрические ВТЭК.
