Цена империи. Чистилище
Генерал цитировал британских политиков – от ярого русофоба Генри Джона Темпла Палмерстона: «Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет», до бывшего посла Британии в России лорда Нэпира: «Англичане вообще противники России. Англичане должны привыкнуть слышать хорошие отзывы о России постепенно. Англичане очень упорны в своей злобе. Это свойство нашей нации, и его надо признать и с ним сообразоваться. Лучший комплимент, который я могу сделать русским, это сказать им правду». Не забыл Мезенцов упомянуть английского поэта Альфреда Теннисона: «Я ненавидел Россию с самого своего рождения и буду ненавидеть, пока не умру».
Примерно через час император предложил генералу немного отдохнуть, и в кабинет занесли чай с несколькими вазочками входящего в моду лакомства: сахарного варенья из ягод садовой земляники и крыжовника. Мезенцов отметил про себя, что Александр Николаевич прислушался к его словам, ибо перед тем как лакеи с подносами занесли всё, что приличествует для поглощения ароматного, обжигающе горячего напитка, государь сложил карту и спрятал её в стол. Во время короткого перерыва Николай Владимирович, желая немного развеселить императора, рассказал ему о том, что, несмотря на то, что уже прошло более полувека после смерти Наполеона Бонапарта, до сего дня в Англии существует весьма ответственная и недурно оплачиваемая должность, на которой сменилось несколько поколений служащих. Задача сих хранителей Британии заключалась в постоянном наблюдении за Английским каналом и в подаче сигнала в виде пушечного выстрела в случае, если корабли Великого корсиканца появятся возле берега Туманного Альбиона.
Через полчаса император достал карту, вновь расстелил её на столе и вместе с генералом склонился над ней.
– Да, обложили, как медведя в берлоге, – оценил сложившуюся обстановку император и совершенно неожиданно для Мезенцова продекламировал несколько пушкинских строк:
Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали…[1]
– Вот и мы не успеваем, Николай Владимирович, меня это чувство уже неоднократно посещало, но вот так точно разложить всё по полочкам…
Государь задумался, дымя очередной сигарой, Мезенцов же молчал, понимая, что в такие секунды погрузившегося в весьма тревожные размышления царя отвлекать не следует.
– И что нам теперь ожидать, генерал? – спросил император, не отрывая взгляда от карты и опираясь обеими руками, сжатыми в кулаки, о крышку стола. – Нового нашествия двунадесяти языков?
– Нет, государь, – решительно возразил генерал, – та война, к которой небезуспешно готовит нашу армию, избавленную от палочной дисциплины и необоснованных наказаний офицерами солдатской массы, военный министр Милютин, когда десятки тысяч солдат уничтожают друг друга из скорострельных ружей, картечниц и орудий, нам пока не грозит. Британцы не любят и не умеют воевать на суше и предпочитают, чтобы это делали за них другие. Но зато они в совершенстве владеют искусством шпионажа и великолепно умеют устраивать заговоры. Вспомните, государь, слова Фридриха Великого: «Один шпион может при благоприятных условиях стоит целого полка гренадер». А когда таких лазутчиков тысячи? И большинство из них не подданные британской короны. Часть из них просто иуды и отрабатывают свои тридцать серебренников, но другие искренне верят, что на берегах Туманного Альбиона они находят приют и защиту от деспотизма своих правителей и варварства своих соплеменников. Британцы внимательно наблюдали за всеми действиями Бонапарта, которые он совершил, вторгшись в Россию, и я уверен, что они прекрасно помнят ответ князя Волконского на вопрос вашего венценосного дяди о духе армии и народа: «От главнокомандующего до всякого солдата, все готовы положить жизнь к защите Отечества и вашего императорского величества! Вы должны гордиться своим народом. Каждый крестьянин – герой, преданный Отечеству и вам!» – «А что же дворянство?» – продолжал вопрошать император. На что князь с горечью ответил: «Государь, я стыжусь, что принадлежу к нему, было много слов, а на деле – ничего!»
– Теперь же британцы, не забывая о дворянстве, в первую очередь сосредоточились на народе российском и его армии. Необъятные просторы нашего отечества, погубившие и Карла, и Наполеона, в борьбе с врагами внутренними, умело направляемыми из‑за границы, теперь уже играют против нас. Смутьяны, совершая преступления на территории Царства Польского, находят укрытие в Великом княжестве Финляндском или перебираются в столицу или в первопрестольную, продолжая свои черные дела. Самодурство или неисполнительность чиновника в провинции теперь напрямую вменяется в вину правительства или даже самого помазанника Божьего. И эта болезнь теперь распространяется всё шире. Если говорить об армии: отмена рекрутских наборов и сокращение срока военной службы была неизбежна. Русская армия стала сильнее, о чём говорит победа в последней кампании с Турцией. Но, утратив кастовость, солдатская среда оказалась более восприимчива ко всем процессам в обществе, чем непременно воспользуются всевозможные смутьяны, особенно если будут их направлять опытные агенты иностранных держав.
– Каково, по‑вашему, развитие событий, генерал? – спросил император, которому уже несколько надоело описание симптомов болезни и хотелось бы услышать окончательный диагноз.
– Я не хочу прослыть Кассандрой, государь, – ответил Мезенцов, но боюсь, что в Британии нам уже вынесен смертный приговор. Их конечная цель: расчленение Российской империи на множество отдельных кусков, часть из которых поглотят наши соседи. Но для этого им нужно или уничтожить царствующую династию Романовых, или хотя бы ослабить оную. И вот сейчас, государь, я обязан сказать вам очень горькие и страшные слова. Ваш сын, цесаревич Николай Александрович… – Генерал на секунду замолчал, собираясь с духом, а потом, мысленно обратившись за помощью к святому Николаю Чудотворцу, закончил свою фразу: – Его смерть была результатом хорошо подготовленного и заранее спланированного убийства.
Дежурный флигель‑адъютант, Андрей Иванович Чекмарёв, прохаживался поблизости от двери кабинета императора и, как всегда, был несколько испуган. Об этой ахиллесовой пяте блестящего гвардейца, прослужившего до чина полковника в старейшем полку Российской армии, созданном самим царём‑батюшкой Петром Алексеевичем, знали многие. Андрей Иванович не праздновал труса под ружейным и картечным огнём турок, но панически боялся вызвать неудовольствие начальства. Здесь, в Зимнем дворце, на каждом шагу можно было столкнуться с их высоко и просто превосходительствами из числа военных, статских и придворных чинов, а также со светлостями, сиятельствами и даже высочествами, как с местными, так и с заезжими. Как тут не вспомнить слова генералиссимуса Суворова: «Я был ранен десять раз: пять раз на войне, пять раз при дворе. Все последние раны – смертельные».
[1] Пушкин А. С. «Сказка о золотом петушке».
