Чекист. Секретная командировка
Тимохин Иван Васильевич, первый председатель губисполкома Череповецкой губернии
Внешность у Андрея Афанасьевича была очень колоритная – высокого роста, с длинными черными волосами, спадающими на плечи. Я ни разу не видел его ни в шапке, ни в фуражке, а ходил он в распахнутой долгополой шинели, под которой был мундирчик, наподобие студенческого.
Мне было бы легче представить Башмакова в отряде батьки Махно или среди партизан команданте Че Гевары, нежели в составе Российской социал‑демократической рабочей партии большевиков.
На заседании развернулись бурные прения. Кое‑кто (а в их числе была и моя редактор!) были категорически против вступления Башмакова в ряды РСДРП (б). Ему припомнили и его партизанщину, и самоуправство, и всё прочее. Казалось, что живую легенду не сочтут достойным быть членом самой пролетарской партии.
Перед тем, как началось голосование, Андрей Башмаков попросил слова. А когда ему его предоставили, он вышел вперёд, повернулся лицом к залу и начал мрачно читать стихи:
В смирении молился я:
– О господи, спаси меня!
Вдруг слышу голос с небеси:
– Меня ты лучше не проси!
Коль хошь спастись, спасайся сам.
И зря не прись ты к небесам!
Вы там наделали святых,
Ну так и требуйте от них.
А я не выжил из ума,
Чтоб нос совать в ваши дела!
Хотя сами стихи были не слишком интересными, но в его голосе было что‑то завораживающее. Зал слушал молча, а когда Андрей Башмаков закончил и, словно ведущий актер столичного театра, небрежно поклонился публике, все зааплодировали. Стоит ли говорить, что когда приступили к голосованию, почти все проголосовали «за»?
Глава 4
Портрет гимназистки
Я лежал и любовался на спящую Наталью. Да, так уж оно получилось. Скорее всего, я бы не сделал попытки к сближению, но вчера, когда мы возвращались с собрания, а я пошёл провожать редактора, нас остановили два мрачноватых субъекта. Нет, их не интересовали наши карманы, они не просили закурить. Они конкретно спросили – а почему ты, тля газетная, была против вступления в партию нашего дорогого комиссара Башмакова? Один даже попытался ударить Наталью Андреевну. Солдатика, стоявшего рядом с женщиной, они вообще в расчет не приняли. А зря. Всё‑таки я хотя и был в последние годы на кабинетной работе, но кое‑что помнил, а что‑то было намертво вбито не только на спортивных матах.
Когда мы уходили, оставив на грязной весенней улице два тела (одно лежало тихонько, второе поскуливало), Наталью Андреевну начала бить нервная дрожь, а потом она забеспокоилась – как там моя рука? Не разошлась ли рана? И, несмотря на мои слабые уверения, что всё в порядке, когда мы дошли до её квартиры, она решила произвести осмотр. Ну, а дальше – легкие прикосновения, поцелуй, нерешительная попытка вырваться из объятий.
Похоже, моя женщина начала просыпаться. Вот, высунулась из‑под одеяла.
– Не смотри на меня.
– Проснулось, спящее создание? – улыбнулся я, наклоняясь к женщине.
Наталья попыталась натянуть одеяло на себя.
– Господи! Что я наделала?! Ведь я же тебе в матери гожусь!
– Как говорят французы – нельзя считать количество выпитых бокалов, возраст женщины и количество её любовников, – хмыкнул я, целуя Наталью.
Точно ли французы так говорят – неизвестно, но возразить против такого сложно.
Спустя какое‑то время Наталья Андреевна, умывшаяся и причесавшаяся, устанавливая на спиртовку крошечный чайник, сказала:
– А любовников у меня не было. Муж был, да. А если считать тюремного – то целых два. Знаешь, что такое «тюремный муж»?
– Тот, к кому приходит на свидание женщина – ну, якобы жена, или невеста, хотя на самом деле она товарищ по партии.
– Ага, – кивнула моя начальница, пытавшаяся что‑то отыскать на полках кухонного шкафчика. Вздохнула: – Хлеб у меня ещё вчера кончился, а что‑то варить нет времени. Ладно, придется неприкосновенный запас открыть.
«НЗ» главного редактора и члена бюро городской ячейки РСДРП (б) состояло из мешка с черными сухарями – полкилограмма, не больше (ну, применительно к нынешним реалиям – с фунт!). Высыпая сухари в миску, Наталья сказала:
– Да, касательно «тюремного» мужа. В моём случае, сидела я, а товарищ по партии изображал законного мужа.
– Бедняжка, – обнял я женщину и прижал её к груди.
