Домовой
Дружба с птицами, о которой он рассказал сове, началась много лет, а вернее, много зим назад, когда на балконе и за кухонным окном появилась пара кормушек. Приколотил их хозяин. Утром он сыпал в каждую по горсти семечек и уходил на работу, а птицы оставались на попечении домового. Он не менее десятка раз подсыпал в кормушки новые порции семечек подсолнечника, крошек сухарей, что сушил специально за батареей центрального отопления, иногда угощал их и пшёньками (особыми шариками из пшена, что домовые делают сами по особому древнему рецепту и так любят погрызть, отдыхая в углу или за печкой). В самые морозные дни домовой, пользуясь тем, что хозяин на работе, даже пускал птиц в квартиру погреться. Один воробышек‑подранок прожил у него за шкафом более месяца, пока не затянулись совсем ссадины на боку – следы кошачьих когтей. Труднее всего для Афанасия тогда оказалось уговорить воробья не чирикать, слыша канареичьи трельки. Именно УГОВОРИТЬ. Свою способность различать в птичьем гомоне отдельные слоги и целые слова домовой заметил почти сразу. Птицы тоже понимали его. Афоня тогда очень удивился, но вспомнил, что очень, очень давно, задолго до того, как у него появился собственный дом, дед Никанор рассказывал ему о домовых, что понимают язык зверей и птиц, словно лешие. Дед ещё говорил тогда, что сие доказывает их с лешими родство. Большого разума был дед Никанор…
– Кхе, кхе! – покашляла сова и добавила тоном строгой учительницы: – Уважаемый домовой, вы меня ещё слушаете? Так вот, вы могли бы позвать сюда, в этот дом, своих пернатых друзей? Нам понадобится их помощь. Ни вы, ни я, ни Сатирик совершенно не знаем улиц этого города. Волшебной ступы, что могла бы нас доставить прямо к больнице, у нас нет. Зато у вас, Афанасий Мефодьевич, есть быстрокрылые друзья, которые везде летают, всё знают… Действуйте, глубокоуважаемый домовой, действуйте!
Глава четвёртая
Такого шума да гама стены квартиры номер 43 ещё не слыхивали: чириканье, клёкот, воркование, хлопанье крыльев… Производили эти оглушительные звуки десяток воробьёв, пара галок и трое голубей, расположившиеся на холодильнике, подоконнике, раковине и на полу кухни. Птицы так шумели, что казалось, их втрое больше.
А ведь это были только представители от трёх пернатых народов. Что бы было, если бы деликатный Афоня, дабы никого не обидеть, позвал ВСЕХ своих крылатых друзей! Домовой не менее часа стоял перед открытой форточкой, встречал каждого, здоровался, просил располагаться и чувствовать себя как дома. К слову сказать, все форточки, с тех пор как в квартире появился сатир, были распахнуты настежь почти постоянно. Козлоногий Сатирик пах, как совершеннейший и обыкновеннейший козёл. Открытые форточки помогали лишь отчасти. Пернатым гостям мало что грозило: у большинства птиц весьма слабое обоняние, а вот сам Афоня мучился жутко, чихал и тёр без конца свой внушительных размеров нос.
Вернёмся же на шумную кухню. Слово взяла сова, и птицы сразу невольно притихли и чуть нахохлились. Надо заметить, что дневные птицы совершенно не выносят этих ночных охотников. Стоит где при свете дня обнаружиться сове, все птицы, от мала до велика, окружают её, кричат, а те, кто посмелее, кидаются на пернатую хищницу. И хоть наша сова была персонажем детской сказки, к тому же при очках, птицы, слыша и видя её, чувствовали себя неуютно.
– Дорогие мои пернатые родичи! – начала сова настолько мягко и приветливо, насколько могла. – Нам очень, очень нужна ваша помощь! Вот у этого замечательного домового, которого вы все хорошо знаете, беда: его хозяин в больнице и Афоне очень надо его видеть. Но беда в том, что ни он сам, ни я, ни, разумеется, наш юный друг сатир… Да, кстати, познакомьтесь – сатир, он же Сатирик.
Птицы с интересом посмотрели на козлоногого и козлорогого Сатирика, тихо сидящего в углу на табурете. Сатир единственный из их троицы, кто совершенно не понимал птичьего языка и потому чувствовал себя неловко.
– Так вот, – продолжила миссис Стрикс, – никто из нас троих не знает города: мы с Сатириком прибыли издалека, а домовой наш, как и положено, большой домосед. Друзья, кто из вас знает больницу на улице Фрунзе?
– Я знаю, разумеется… – важно проворковал упитанный сизый голубь с белыми отметинами на голове и крыльях. – Там совершенно замечательная помойка. Да и больные – милые люди, очень любят нас, голубей. Когда выходят на прогулку, угощают нас крошками…
– Так, – прервал самозабвенное воркование Афанасий, – ты проводить нас можешь?
– Мы можем, мы можем! – затрещали наперебой воробьи. – Пока этот толстяк соберётся…
– Что за непочтительная мелюзга! – возмутился голубь. – И на улице вечно крошку из под носа стащить норовят… Я сам провожу. Впрочем, – смягчился сизарь, – воробьи тоже могут лететь. За компанию, так сказать.
– Значится, так, – произнёс домовой задумчиво, – сегодня и выдвигаемся, как стемнеет.
– Почему как стемнеет, Анаси Миходич? – подал голос из своего угла сатир.
– А ты в зеркало на себя посмотри. Как думаешь, не удивятся люди, коль на улице тебя, козлоногого, встретят? Да и я сам не шибко обычно выгляжу. Нам с тобой, кстати, ещё приодеться надо… Поздним вечером идём.
– Не могу я слишком поздно! Я в темноте совершенно не вижу, и все наши – тоже, – сообщил голубь. – Да на чердак я свой хочу успеть вернуться, не ночевать же на улице…
– Ничего, ничего, уважаемый голубь, зато я в темноте вижу просто замечательно, – успокоила голубя сова, – так что, да извинит меня наш уважаемый хозяин…
– Я – не хозяин! Я – домовой! – поправил сову домовой.
– Так, хорошо, да извинит меня наш уважаемый домовой, – продолжила ночная птица, – но наши замечательные друзья проводят меня. Днём, пока будет светло.
– Ведь совы днём не летают! – пискнул один из воробьёв. (Легенды о жутких ночных охотниках, полузабытых большинством городских птиц, он слышал с тех пор, как вылупился из яйца).
– Летают, славный малыш, очень даже летают… Просто обычно не хотят. А я вот очень хочу долететь сейчас до больницы в замечательной птичьей компании. Вечером же, зная дорогу, я сама провожу бескрылых. И ещё: пока я говорила, меня перебили два раза! Какие же вы все невоспитанные… Всем – двойка! – сказав это, сова шутливо прищурилась и поправила очки.
Уже через несколько минут пернатая учительница летела в сторону улицы Фрунзе.
По правую сторону от неё разрезал воздух быстрыми крыльями толстяк‑голубь, слева летела галка. Чуть ниже, словно брошенная невидимой рукой горсть камушков‑окатышей, неслась стайка воробьёв. Своим звонким чириканьем они предупреждали городских птиц:
– Сова эта – наш друг. Не обижайте её!
Когда на город опустились сумерки, маленький отряд уже был готов к походу.
В проёме форточки бесшумно, словно кошка, вернувшаяся с прогулки, возникла сова. На мгновение повернувшись, она кивнула на прощанье пернатым и, скользнув в глубину квартиры, уселась на спинку стоящего в углу стула. Птица почти не выглядела уставшей. Щуря глаза, то ли от электрического света, то ли от удовольствия, она начала тщательно чистить оперение. Основательно почистившись, сова слетела на пол, аккуратно нацепила на клюв очки, разложила на ковре старый номер газеты, что выписывал Андрей Андреевич, и углубилась в чтение.
Афанасий и Сатирик меж тем решали вопрос, что кто наденет, дабы хоть как‑то замаскироваться в мире людей.
