Дорогая Венди

Вопит чайка – её тень падает на мальчишку и соскальзывает на песок, пока птица нарезает круги над головой. Артур и некоторые другие мальчики смотрят на девочку так, будто они знакомы или думают, что знакомы, хотя она точно ни разу не встречала никого из них.

– Я… – она собирается сказать «нет», но Питер снова её обрывает, мешая ответить:

– Конечно, её зовут Венди. Она будет нашей мамой.

Он упрямо сжимает губы. Так он выглядит гораздо старше, чем кажется из‑за худобы, но только на минутку – потом он снова криво ухмыляется.

– Правда же, Венди? Ты наша мама, будешь нам готовить, рассказывать сказки и ухаживать, когда заболеем.

– Я не умею готовить, – выпаливает она и даже не совсем врёт.

Она и правда только начала учиться у Кухарки и ещё ни разу не готовила ничего самостоятельно. Добрую половину времени на кухне она отвлекается на рассказы Кухарки о том, как та жила в Канаде до переезда в Англию. Пока мамы нет рядом, чтобы приглядывать за ними, а иногда даже при ней легко уговорить Кухарку рассказать про Звёздного мальчика, про Верхний народ, который живёт на небе, или про разнообразных птиц, животных и растения, которые встречаются в Канаде и которых нет в Англии.

А вообще‑то, какая разница, умеет она готовить или нет? С чего это Питер раздаёт команды и приказывает, что делать и кем быть? Она не собирается быть ничьей матерью ни сейчас, ни, возможно, вообще, и между прочим, половина этих мальчишек старше её. Она открывает рот, чтобы высказать всё это, но Питер и теперь её перебивает:

– Не придуривайся. – Он хватает её за руку и обрывает спор, не дав ему начаться.

Питер тащит её за собой, так что приходится или идти за ним, или свалиться и наесться песка. Он почти бежит, а она слишком растерялась и запыхалась, чтобы сопротивляться. Мальчишки идут за ними, болтая и пихаясь по пути.

Питер ведёт их с залитого солнцем пляжа. Она оборачивается и успевает впервые разглядеть целиком корабль. Вообще‑то это половинка корабля, выброшенного на берег, как выбеленный солнцем скелет чудовищно большого кита. Одна мачта уцелела, остальные разломаны пополам. На верхушке целой мачты плещется флаг. Время, солнце и дождь превратили его из чёрного в серый, но когда ветер расправляет его, девочке ухмыляются череп и скрещённые кости.

Пираты. Отец прочитал с ней «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона после того, как они сходили посмотреть на корабли в гавани. История ей понравилась, так что она попросила маму тоже рассказать историю про пиратов. Мама всегда сама придумывала истории, а не брала из книги, но они были точно такие же настоящие, как и книжные, как будто они всегда существовали, а мама просто их вспоминала.

Раньше она умоляла маму показать ей книгу, где написаны все эти истории, потому что была уверена, что эта книга где‑то спрятана и что в ней должна быть куча самых красивых и самых страшных картинок в мире. Все истории собирались в одну – про приключения Белого Воробья и Ловкой Швейки. В маминых рассказах могло случиться что угодно.

Когда до неё дошло, что на самом деле нет никакой книги, она решила, что в таком случае Белый Воробей или Ловкая Швейка вполне могут встретить команду подлых пиратов в следующем приключении. Но как только она это предложила, мама изменилась в лице, взгляд стал мрачным, и она сказала, что хватит на сегодня рассказов. С тех пор просить рассказать о пиратах дочь боялась.

Когда она подросла, сказок на ночь стало меньше, но иногда она ляпала что‑то такое, от чего та же туча заволакивала мамины глаза. Нельзя было угадать, что вызовет эту тучу и о чём лучше не спрашивать. Мама не кричала, даже не сердилась, но повисала такая тишина, что становилось ещё хуже. В такие моменты она будто уплывала куда‑то – туда, откуда могла и не вернуться назад.

– Пошли. – Питер тянет за руку, увлекая к опушке леса.

Высоко над ними в голубом небе виднеется пятнышко, будто дымок, едва различимый на фоне небесной сини. Песок под ногами сменяется землёй, утоптанной тысячами шагов. Они будто шагнули в совершенно иной мир, вступили на ровную линию, ведущую от пляжа и уходящую под деревья. Девочка смотрит на плотный навес ветвей над головой, успевает заметить всполох красного и голубого – наверное, птицу. Она пробует распознать деревья по листьям и коре, но не видит ничего знакомого, а Питер идёт слишком быстро, так что она не успевает ничего рассмотреть.

– Вот тут мы живём. – Питер останавливается так резко, что она в него врезается.

Дыхание перехватывает – на миг девочка забывает всю свою злость. Меж ветвей раскинулся замок с башенками, лестницами и укреплениями. Мостики, платформы и переходы опасно кренятся, приткнувшись к стволам и веткам: некоторые из них выглядят совсем новыми, а некоторые – очень древними. Всё это выглядит так, будто выросло, а не было построено – кроме тех частей, которые, очевидно, раньше были кусками корабля на берегу. Кое‑что вырезано прямо в живых деревьях или сплетено из ветвей, которые всё ещё растут из ствола.

Всё целиком смотрится так, будто здесь начинали строить, забрасывали, вновь возвращались, и так много раз на протяжении бесчисленных лет, так что ничто не сочетается друг с другом. Самое большое единообразие сохраняет ограда из длинных кольев, с двух сторон окружающая лагерь. В центре среди деревьев расчищено пространство, где располагается костёр с чугунным котелком – наверное, котелок тоже утащили с корабля.

– Тут ты будешь для нас готовить, – говорит Питер.

Он сияет, будто выдал что‑то очень умное, а у неё вновь кружится голова, и это вовсе не приятно. Кровь вскипает от макушки до пят, бросается к щекам.

– Я же сказала, я не умею готовить! – Она выдёргивает руку и топает.

Он всё ещё не объяснил, где расположен Неверленд и почему он зовёт её маминым именем – да он вообще не слушал ни единого её слова. Он ни разу не спросил её мнения – только приказывает, будто его слово здесь закон, который скрепляет воедино это место и делает вещи настоящими; с неё довольно.

Мальчишки вокруг притихли с круглыми глазами: что она сделает? Что он ответит? Глаза Питера, в тени серые, как разгулявшаяся гроза, ещё темнеют, и в них уже не обида, а злость. Это угроза, она очень хорошо видит её и радуется, что не толкнула его, хотя очень хотелось.

– Хватит. – Питер снова хватает её за руку, впиваясь ногтями, и девочка не может сдержать тихий испуганный вскрик.

Когда он отпускает её, на коже остаются красные полумесяцы. Так же быстро, как и пропала, на его лицо возвращается улыбка – самая сладкая вещь на свете, как сахар, что плавится в медном котелке. Девочка вновь чувствует, что краснеет, и необъяснимо хочется простить Питера, так же сильно, как мгновение назад хотелось его оттолкнуть.

– В готовке ничего сложного, – мягко, терпеливо уговаривает Питер. – Смотри, я покажу, как надо.

Он смотрит на неё из‑под ресниц и подбадривает улыбкой. Вопреки всему девочке становится любопытно, и она подходит ближе. Когда её учила Кухарка, у них были чёткие правила, но в действиях Питера нет ни следа той научной точности, только чистый хаос. Он хватает листья пригоршнями и бросает в котелок не глядя. Она пробует распознать листья, чтобы подбодрить себя: дуб, рябина, ясень. Эти деревья привычны ей, но есть ещё листья, похожие на красный сандал и джамболан – эти она ни разу не видела вживую, но часами рассматривала с отцом на картинках из его книг. Все эти деревья не должны расти рядом.