Игра в кроликов

И тут стоит кое‑что заметить. Во‑первых, мужчина, играющий в «Роботрон», – мужчина, спросивший, знаю ли я Алана Скарпио, – и есть тот самый знаменитый отшельник‑миллиардер‑филантроп, якобы победивший в шестой итерации «Кроликов», хренов Алан Скарпио собственной персоной. Во‑вторых, я могу сколько угодно врать, что мы знакомы, но вижу я его первый раз в жизни.

– У меня просьба, – говорит он.

– Какая? – спрашиваю я.

– С «Кроликами» что‑то не так. Помоги мне во всем разобраться.

И с этими словами Алан Скарпио вновь приступает к игре.

 

2. И что, мы будем слушать про тупых дятлов?

 

Если кому интересно, зовут меня К. Точка. Просто К. Одной буквой.

Скажу сразу: да, К – это сокращение. И нет, уточнять я не собираюсь. Разочарованы? Ничего страшного, уж как‑нибудь переживете.

Все мое детство прошло на северо‑западе Америки, у тихоокеанского побережья. Тогда мне казалось, что нет на свете более скучного и мрачного региона; уже позже, много лет спустя, в темной зелени древних улиц и потаенных жизней мне начала видеться романтика, а сейчас я понимаю, что зловещая правда скрывается где‑то посередине.

Я не ребенок – мы с друзьями успели застать залы игровых автоматов; но и доступ в интернет появился у нас с ранних лет.

С самого детства у меня развита эйдетическая память: способность в мельчайших подробностях запоминать изображения, слова и схемы. По крайней мере, так говорили родители; они называли мою память «фотографической», хотя это неверно. Фотографической памяти не существует – а если бы и существовала, у меня ее нет. Я просто неплохо запоминаю образы, а потом могу их четко представить. Но для этого нужно увидеть в них какую‑нибудь закономерность, которая сможет меня заинтересовать. Так что в учебе это не помогало. Я могу бросить на пол коробок спичек и на память сказать, сколько их было, но извлекать квадратные корни? Увольте.

Зато благодаря куче херни, вертящейся в голове, можно было забалтывать злобных задир, рвущихся почесать об меня кулаки. Получалось, правда, раз через раз, а к старшей школе и вовсе перестало, потому что способность сосредотачиваться на деталях и выискивать скрытые взаимосвязи перестала быть средством самосохранения и стала настоящей страстью.

Именно эта страсть к поиску закономерностей и разгадыванию шифров (часть из которых и шифрами не были) поспособствовала моему диагнозу: у меня нашли легкие признаки аутизма, начали выписывать лекарства и таскать по врачам. Но та же самая страсть привела меня к «Кроликам».

Обычно люди не помнят, откуда узнали о существовании игры. Может, заметили что‑нибудь странное в глубинах интернета, прочитали обсуждение «экранов смерти», спрятанных в игровых автоматах восьмидесятых. Услышали от дальних знакомых о мальчишке, который погиб за игрой на «Атари 2600», о существовании которой никто и не помнил.

Но я точно знаю, где и когда началось мое увлечение «Кроликами».

В гостях у друзей семьи в Лейквуде, штат Вашингтон.

 

Детство мое прошло в том же штате, только в Олимпии, где‑то в часе езды от Сиэтла; любой, кто здесь вырос, слышал про «Полибиус» – игровой автомат, из‑за которого в Орегоне якобы погибли люди. Но эта таинственная игра показалась мне куда более притягательной – и куда более зловещей. Как и «Полибиус», ее окружало множество слухов: и о неизвестных людях в серых костюмах, и о психотропных эффектах, пагубно влияющих на участников. Вот только «Полибиус» был на слуху, а игру при мне ни разу не обсуждали – по крайней мере, до того дня.

Каждый год Билл и Мадлен Коннорс, друзья семьи, устраивали посиделки в честь Дня независимости. У них было двое дочерей – Энни и Эмили, старше меня на год и на три соответственно.

Сестры Коннорс слушали лучшую музыку, носили лучшую одежду – обязательно с ремнями и шляпками. В тот день они надели высоченные полосатые котелки, словно из сказки доктора Сьюза; сказали, что купили их в самом модном магазине Лос‑Анджелеса, на Мелроуз‑авеню. Не знаю, врали они или нет. На тот момент юг страны ограничивался для меня Оклендом, где находился мой парусный лагерь.

Подвыпившие родители играли в дартс во дворе, а мне понадобилось вернуться в дом, где ждала кола (пить ее можно было только по праздникам). Но по пути на кухню до меня донеслись голоса: Энни и Эмили что‑то обсуждали.

Они сидели перед компьютером, глядя в экран.

– Ну что, ты «ЭверКвест» включать собираешься? – спросила Энни.

– Я нашла кое‑что поинтереснее, – ответила Эмили, открывая знакомый сайт. Они меня не замечали, но из‑за дверей кухни мне открывался прекрасный вид на экран – и на юзнетовскую новостную группу.

Энни наклонилась поближе.

– А что такое «альт точка байнарис точка геймс»?

– Сообщество игроков, – ответила Эмили, с видом знатока стуча по клавишам.

– А что значит «байнарис»?

– Тише.

– У вас есть картинки с Зельдой?

– Нет.

– С танцующим младенцем?

– Просто смотри. – Эмили прикрыла рот сестры ладонью и нажала пробел.

На экране появилось видео – отрывок из документального фильма о диких животных. Диктор зачитывал текст: что‑то об императорских дятлах.

– И что, мы будем слушать про тупых дятлов? Пойдем лучше на улицу. Люк Миллиган пришел, – сказала Энни, дергая сестру за рукав.

– Люк Миллиган – полный придурок. Пытался облапать Нину на химии.

– Серьезно? – Энни явно расстроилась.

– Да. И вообще, это не просто дятлы, – сказала Эмили.

– В смысле?

– Посмотри, сколько их. Штук пятьдесят, не меньше.

– Ага, и что? Они большие, в этом дело?

– Большие, да, но не суть. Фильм сняли в 1989 году, а императорских дятлов никто не видел с 1956‑го.

– Ого. – Энни придвинулась поближе к экрану. – Но тогда почему…

– «Кролики», – сказала Эмили и выключила компьютер.

– Кролики? – Энни завороженно уставилась на нее.

И я тоже.