Исход

Киваю в ответ. Мужчина спрашивает, как выглядела Ребекка. Я собираю все силы и говорю, что, как и все: в серой форме, с биометрическим браслетом‑паспортом гражданина ковчега, лысая. Правда, она не делала татуировок на черепе – говорила, что на её чёрной коже синие вензеля будут смотреться некрасиво. Мне кажется, она просто боялась. От боли в горле я закашливаюсь, и мужчина вновь протягивает мне воду. Он говорит, что его зовут Артур, и что это – самая чистая вода, которая у них есть. И если чернокожая женщина – моя Ребекка, то она жива. И единственный человек, которому по силам её спасти – это я, у других для этого нет знаний.

Ужас накатывает на меня ледяной волной, я беру у Артура его грязную чашку и начинаю пить. Меня тошнит от запаха и гнилого вкуса воды, но я стараюсь не дышать и допиваю. Допиваю ради неё, ради моей Ребекки. На удивление, становится легче. Артур улыбается и говорит, что мне повезло. Из всех, кто был в бронеходе, я – единственная не получила тяжёлых травм. Врач их табора погиб месяц назад, поэтому помочь своим товарищам могу только я. Артур спрашивает моё имя и кем я была на ковчеге. Меня зовут Ника, и я биолог. Занималась реконструкцией растений. Артур смеётся: у вас там что, восклицает, даже сады растут? Я киваю, в отделе терраформирования, отвечаю. Улыбка Артура превращается в гримасу, он с ненавистью смотрит на меня, но больше ничего не говорит.

Я пытаюсь сесть, но ватное тело не слушается. Я спрашиваю, сколько прошло времени после катастрофы. Артур отвечает, что около суток. Это много, очень много! Что с Ребеккой? Что с другими? Прошу Артура помочь мне встать. Он черпает воду из жестяного таза чашкой, и снова протягивает мне. Он даже не помыл её. Меня сковывает очередной приступ тошноты, но ради Ребекки я заставляю себя пить.

Пытаюсь встать, но тут же падаю обратно. Голова кружится и нестерпимо болит. Кажется, у меня сотрясение мозга. Но я вновь силюсь подняться. Я спасу Ребекку. Мокрая от пота одежда липнет к телу. Хочу снять водолазку, но Артур останавливает меня, говорит, что если я хочу выйти, придётся надеть ещё и паранджу, иначе кожа сгорит на солнце. Я прошу его помочь. Артур берёт меня под руку и помогает встать. Ноги подкашиваются, но я держусь. Кажется, я хочу есть. Но о еде я даже боюсь заикаться: представить не могу, чем питаются на поверхности.

Артур протягивает тёмные очки и серый марлевый мешок с прорезями для глаз. Говорит, что большинство ходят так, полностью закрытые от солнца. Вот у Зака, говорит, иммунитет. Он справляется без очков и паранджи. Я стараюсь не смотреть на бурную жизнь, которая разворачивается на оправе солнечных очков, и надеваю их. Мир становится серым. Затем Артур одевает на меня просаленный мешок, который он назвал паранджой. Какая это паранджа? Настоящая паранджа, помню из загрузок, женская одежда в мусульманских странах, а не грязная мешковина. Но я молчу. Я не говорю Артуру, что его мешок никак нельзя называть паранджой. Я жду, пока он наденет свой балдахин, и стараюсь не упасть от слабости.

Артур берёт меня под руку, и мы выходим. Бытие ослепляет: даже сквозь чёрные очки и сетку паранджи мир нестерпимо светится. Горячий воздух тут же пронзает лёгкие, не давая сделать и шага. Паранджа прилипает к моему мокрому от пота лысому черепу, и кажется, будто на голове полыхает огонь.

Я не могу сдвинуться с места, Артур терпеливо ждёт, когда я совладаю с собой. Он говорит, что днём стараются не покидать палаток, все работают ранним утром или вечером. Табор меняет стоянку ночью. Я не хочу узнавать подробности их жизни, я прошу отвести меня к Ребекке. Артур говорит, что лазарет на краю стоянки. Там, в общем шатре, они держат больных. Я же, по их мнению, здорова, поэтому меня поместили в палатку Артура. Я хочу возмутиться, но передумываю: на ковчеге в общей каюте я прожила десять лет. Правда, на ковчегах женские каюты располагаются отдельно от мужских. А вот семейную, с одной или с двумя комнатами, надо заслужить. У моих родителей была именно такая – двухкомнатная. Почти дворец.

Опираюсь на Артура и с трудом переставляю ноги. Жар от серого песка ощущается даже через подошву обуви. Между палаток почва утоптана; сами тенты, собранные из непонятно чего, утопают в песке и мусоре. В душном воздухе витает тошнотворный запах гнили. Или так пахнет моё новое одеяние, которое с момента создания, скорее всего, даже не стирали.

Артур говорит, что отныне это мой дом. Я должна стать их врачом и обучить врачеванию всех, кто сможет учиться. Я тихо интересуюсь, почему этого не делал их предыдущий врач. Потому что предыдущий глава табора не считал обучение необходимым, отвечает Артур. Барон полагал, что самое главное – научить людей драться и добывать воду. Теперь старый барон умер, а новый барон имеет прогрессивные взгляды. Я замолкаю. Говорить мне тяжело, высказывать своё мнение относительно «прогрессивных взглядов» совершенно не хочется. Наверное, солнечная радиация влияет и на способность ясно мыслить. Если я выживу, если не смогу вернуться домой, значит, меня ждёт та же судьба – сойти с ума от невыносимой жары.

Обливаясь потом, превозмогая боль и сдерживая рвотные позывы, дохожу до большого шатра, который Артур назвал лазаретом. Артур поднимает полы тента, и я прохожу в чёрную дыру.

После ослепительного солнца ничего не вижу. Артур помогает снять паранджу, снимаю очки, и мир становится зелёным. Я готова упасть от слабости, но меня держит Артур. Через некоторое время круги перед глазами меркнут, и передо мной предстаёт лазарет во всей красе. Люди лежат прямо на земляном полу, на тряпках. Все вместе. Раненые граждане ковчега кажутся белоснежными по сравнению с загорелыми людьми поверхности. Раны всех, и моих соплеменников, и кочевников, перемотаны грязными тряпками. Кто‑то стонет. В густом прелом воздухе стоит тошнотворный запах болезни и разложения. Делаю пару шагов по узкому проходу, и моё сердце обрывается: Ребекка лежит без сознания. Я забываю обо всём: о том, что я еле стою на ногах, что меня вот‑вот стошнит, о том, где я оказалась. Я отпускаю Артура и шагаю к ней. Сажусь рядом, поднимаю тряпки, которыми её укрыли, и от увиденного у меня перехватывает дыхание. Открытый перелом ноги. Ребекке грубо вправили кость, нога распухла и загноилась. Тряпки, сдерживающие перелом, мокрые от крови и выделений. Касаюсь её лба: жар чувствуется даже среди окружающего пекла. Сепсис. Нет никакого сомнения, что рана заражена. Её нужно срочно промыть, нужно вколоть антибиотики. Почти кричу от ужаса. Почему рану не промыли водой? Где аптечка из бронехода?

Артур опускается рядом. Он кладёт руку на моё плечо.

– Ника, у нас нет воды, – тихо говорит.

Я убираю его руку и смотрю ему в глаза.

– Неужели вы все тут настолько неграмотны, что не понимаете, что раны нужно промывать чистой водой? Если вы хотите, чтобы я…

– У нас нет воды, – перебивает меня Артур. – Совсем нет.

У меня в голове воцаряется хаос. Я помню, что с водой на земле проблемы, поэтому нормы на ковчегах маленькие. Но не может такого быть, чтобы её не было совсем.

– А то, чем меня поили? Принеси сюда хотя бы этот таз. Она же умирает! – плачу. Артур смотрит на меня с искренним сочувствием, но мне всё равно хочется убить его. Это он во всём виноват. Наверное, он руководил нападением на наш транспорт. Не знаю, почему я так решила. Я его ненавижу. Ненавижу! Ненавижу всем сердцем.

– То, чем тебя поили, та вода – это вода для всей деревни. Колодец, который мы вырыли, почти высох. Нам надо менять стоянку, и мы будем делать это через два дня, когда скопим достаточно воды для перехода.

– Через два дня? – меня скручивает спазм. Отдышавшись, обвожу глазами раненых. – А как же они?

– Лучше десять трупов, нежели смерть всего табора.