Исход

В моей памяти всплывают редкие прогулки под звёздами. Над городами, над тем, что от них осталось, небо почти всегда затянуто серой пеленой. Но иногда оно проясняется. Почему‑то чаще это случается ночью. Из‑за кошмаров я всегда плохо спала, и, когда мне доводилось увидеть в окне ясное звёздное небо, я будила Рустама, и мы шли гулять. Мы гуляли среди развалин, взявшись за руки. Гуляли под звёздами. Сверкающая лента Млечного Пути пересекала небосвод, и я говорила Рустаму, что звёзды – это далёкие миры. И эти самые миры освещают наш мир, как и он своим серебристым светом освещает их. Рустам улыбался и называл меня небесным ангелом. Небесным ангелом с солнечными волосами. А я думала, что мой ангел – он. В его чёрных бездонных глазах – целая Вселенная. В Рустаме было нечто особенное, родное. Даже когда я не видела его лица, я чувствовала, как он улыбается. А как он произносил моё имя… Лишь в его устах оно приобретало смысл, особое значение. Другие, даже Виктор, произносят моё имя сухо. Произносят никак. А Рустам… Он знал, по‑настоящему знал, как зовут меня. Наверное, он познал тайну моей души. Как и я его.

Лифт с гулким эхом останавливается, и окно освещает красноватый свет коридора. Решётка лифтовой шахты поднимается с лёгким стрекотанием, и наш бронеход медленно выкатывается. Машина едет по красным коридорам, образующим гигантскую подземную сеть. Я вспоминаю рассказы стариков о том, как они ездили в метро. Я любила со стариками беседовать, когда ходила за водой. Их рассказы о том мире, которого я никогда не видела, волновали меня, будоражили воображение. Под землёй ходили скоростные поезда, которые могли быстро доставить пассажиров из одного конца города в другой. Подземные станции были богато украшены, будто дворцы. Когда я попала на ковчег, и меня научили читать и писать, метро – первое, о чём я прочитала в Единой Библиотеке. Фотографии и съёмки подземных городов потрясли моё воображение. Ещё больше меня удивили люди: они походили на зомби из сказок. Безликая толпа не обращала внимания на окружающую красоту. Они ни на что не обращали внимания. Наверное, они не понимали, какими сокровищами обладали. Я бы очень хотела хоть чуточку пожить в том волшебном времени, когда снимали кино и ездили в подземных дворцах.

Бронеход останавливается в зале‑стоянке. Здесь уже яркий свет дневных ламп. Хромированные перекрытия похожи на изломанные скелеты. Открываются двери. Сначала выходят первые ряды, затем – мы. Виктор помогает мне, улыбается, что‑то говорит. Я киваю и иду рядом с ним в строю, отдаю честь встречающим нас генералам. Затем мы расходимся по каютам – так заведено называть своё койко‑место во всех подземных ковчегах. У пилотов, в отличие от других военных, каюты отдельные. Нам нужно больше и лучше отдыхать: управление истребителем всецело зависит от нашей с ним нейронной синхронизации. Именно из‑за врождённой способности сосредотачиваться и сверхактивности мозга меня и завербовали. Мне сказали, что если бы я родилась до эпохи Вторжения, стала бы великим учёным. Как будто это могло меня успокоить. Иду к своей каюте, а в голове вновь, против воли, всплывают ужасные кадры моей вербовки.

В наш город пришли миротворцы. Они и до этого бывали, но не предлагали эвакуацию. Говорили – очередь. А в тот раз специально за нами пожаловали. Ими руководила высокая генеральша с короткой стрижкой и стальными глазами. Она рассказала нам о подземных ковчегах – зарождении новой цивилизации. Чтобы попасть на ковчег, нужно было пройти проверку. Для этого каждого желающего сканировали: проверяли, есть ли в человеке иное сознание, так они говорили нам. Если бы нашли хотя бы одного – миротворцы тотчас зачистили бы весь город.

Я помню длинную очередь и ледяной дождь со снегом. С грязным серым снегом, больше похожим на пепел. Я очень замёрзла, меня обнимал Рустам. Он шептал о том, как хорошо нам будет на ковчеге, где, как уверяли военные, есть даже водопровод. А также нормальная еда, как раньше. Или почти как раньше. Но мне этот обещанный рай почему‑то внушал опасения. Наверное, предчувствие. Ведь у меня какая‑то особенная активность нейронных цепей. Эту фразу, сказанную женщиной с серыми глазами, я запомнила навсегда. Как и покалывание у лба от её маленького сканера. Она меня, как и других, просканировала, только вместо того, чтобы определить в группу спасённых, жёстким голосом рассказала всем о моих нейронах. Затем отправила к пехотинцам с приказом срочно доставить на военную базу на обучение нового пилота. Они меня тут же схватили под руки, будто преступника. Я сопротивлялась, Рустам пытался мне помочь. Здоровенные миротворцы его так и не пустили. Генеральша говорила, что нам с Рустамом не по пути, но мы с ним ещё обязательно встретимся. Говорила, что он отправится на ковчег со всеми спасёнными, а я – на другую базу, учиться. Что наше расставание временно, что я нужна обществу. Она говорила кратко и сухо, а мой мир растворялся в радуге слёз. Помню, что мне очень хотелось оказаться на нашей кухне с занавеской в белый цветочек и видом на парк. Я даже зажмурилась. Но когда открыла глаза, меня уже сажали в военную машину. Я до сих пор не могу простить себе, что не простилась с любимым даже взглядом. Я тогда до ужаса испугалась.

Помню свою первую военную базу: серое безликое зарытое в землю существо. Меня, как и ещё нескольких человек, сначала очень долго везли в бронеходе. Я плакала, просила вернуть меня обратно, но миротворцам было всё равно. Они напомнили мне камни. Сейчас, когда я изучила Библиотеку и прошла множество загрузок, я бы сравнила их с каменными идолами. Но тогда – просто камни. В серой броне, с серой кожей, почти не видевшей солнечного света, и пустыми глазами людей, привыкших слепо следовать приказам. В конце концов, я уснула. Когда проснулась, наш танк уже был на подземной стоянке. Дальше меня кому‑то представляли, оформляли и заполняли кучу бумаг. Я тогда и писать‑то особо не умела: ставила, где надо, свою закорючку, придуманную тут же. Всё было как во сне и будто не со мной. Меня до сих пор не покидает это странное ощущение. Чувство, будто я смотрю на свою жизнь со стороны.

Затем были бесконечные тесты и проверки. Я до сих пор не знаю, сколько прошло времени с момента моей вербовки. Я слушалась безоговорочно. Сдавала анализы, ложилась в приборы, ходила на уколы, пила таблетки и выполняла все предписания. Мне даже вручили грамоту за дисциплину. Она стала очень удобной подставкой под чашку с кофе. Кофе – мутная растворимая бурда – пожалуй, единственное, что мне действительно пришлось по душе в новом мире. Кофе и кино. Помню, когда мне только разрешили смотреть фильмы, я глядела их запоем. Водопровод, правда, тоже впечатлил.

Когда завершилась моя акклиматизация, как доктора называли моё превращение в цивилизованного человека, началась учёба. Меня учили читать и писать, решать логические задачи. Всё давалось мне на удивление легко. Когда я освоила базу, азы наук, как говорили мои наставники, меня подключили к Единой Сети: надели на голову шлем с проводами, который погружал в мир науки. Такое можно делать не с каждым, говорили они, и это было ещё одной причиной моей вербовки. С тех пор я часто роптала на природу, одарившую меня мощным интеллектом. Загруженные в мой мозг знания и умения отлично там уживались на радость моим хозяевам. Тогда я ощущала себя подопытной мышью. О существовании таких мышек я узнала в одной из загрузок, посвящённой биологии. Но это состояние прошло, когда я, наконец, познакомилась с другими такими же мышами. Тогда я узнала, что не всех готовят в пилоты: даже странно, что у меня были настолько нелепые мысли, будто на этой базе обитают лишь будущие лётчики. Были ещё будущие конструкторы истребителей, пилоты робототехники, инженеры, врачи, физики и химики. Биологи. И всем так же загружали знания в мозг и проводили тесты. Мы говорили на разных языках и даже играли в волейбол. А ещё я полюбила бегать.