Камень. Книга шестая

– Насчет Сашки?

– Да.

– Подумал. И согласен с тобой, наследнику пора хорошенько встряхнуться. Да и в вопросе его сближения с Алексеем твоя провокация пойдет только на пользу…

 

***

 

– Доченька, ты уж веди себя хорошо… – Виталий Борисович Пафнутьев обнял Алексию, а потом подтолкнул ее к трапу самолета. – Будешь звонить и отправлять сообщения, как условились.

– Хорошо, папа, – кивнула девушка. – А ты помнишь, о чем я тебя просила?

– Помню. Об изменениях в положении Алексея, если таковые будут, сообщу, за Вяземской с Петровым пригляжу лично, Решетова уже взята под плотный круглосуточный контроль.

– Спасибо, папа! – улыбнулась Алексия и вступила на трап. – Маме и брату с сестрами привет!

– Передам, – кивнул Пафнутьев и дождался, когда девушка помашет ему через иллюминатор, повернулся и под шум заработавших двигателей самолета зашагал к машине.

А Алексия закрыла глаза, расслабилась в удобном кресле и попыталась настроить себя только на хорошее – что бы ни происходило в ее личной жизни, это не должно было помешать ей выступить на финальных концертах тура с полной самоотдачей.

 

***

 

Утро второго дня «заключения» в Бутырке для меня началось с подъема, устроенного Прохором:

– Вставай, Лешка, мне Ваня сказал, что ты должен чувствовать себя вполне нормально, а поэтому сейчас будешь под моим присмотром делать утреннюю гимнастику. Нечего расслабляться, а то так всю форму растеряешь на хозяйских харчах.

Продолжая валяться, я зевнул, прислушался к своим ощущениям и решил с авторитетным мнением Ивана‑Колдуна согласиться: тело хоть и ныло, но после полноценного восьмичасового сна отдохнуло и пришло в некое подобие моей прежней формы. Спрыгнув на пол, потянулся и попробовал перейти на темп. В отличие от вчерашнего дня, спуртом до толчка дело, слава богу, не закончилось, но поплохело мне прилично, да так, что пришлось усесться обратно на ставшую родной койку.

– Ты чего побледнел, Лёшка? – с заботой в голосе поинтересовался воспитатель и присел на корты рядом. – Что, тебе опять плохо стало?

– Ага, – кивнул я. – На темп попытался перейти, вот и…

– А вот про это мне Ваня ничего не сказал, – протянул Прохор. – Давай‑ка ты сейчас отдохнешь, а потом просто физкультурой займёшься без всех этих боевых трансов. Договорились?

– Договорились, – согласился я. – Все равно делать нечего, хоть руками и ногами помашу… Не хочешь присоединиться?

– Так мы с твоим батей и Иваном уже размялись под руководством Михаила Николаевича, – хмыкнул Прохор. – Заодно и чуму из организмов с потом выгнали.

– Здоровье вы свое вместе с чумой выгнали! – поморщился я. – Ну ладно вы! А дед Миша в его возрасте каким местом думает? Он что, инфаркт миокарда во‑о‑т с таким рубцом получить захотел?

– Отставить разговорчики в строю! – в камеру зашел свеженький, благоухающий одеколоном князь Пожарский. – Сейчас я тебе покажу, курсант Романов, каким местом я думаю! Упор лежа принять! Делай раз! Делай два! Делай три!..

За следующий час, под чутким руководством любимого деда, я вымотался от обычных физических упражнений так, как не выматывался уже очень и очень давно, и до раковины добирался мокрый, как мышь! А успевшие присоединиться к деду и Прохору отец с Иваном смотрели на меня даже с некоторой долей жалости.

Завтракали все у меня, попутно обсуждая «вести с воли». Понятно, что источником всех этих сообщений был мой отец, который сначала успокоил деда Михаила, мол, Григорий с Константином уже ведут себя прилично, больше не достают его своими звонками и не планируют атаку на императорскую канцелярию с требованием аудиенции у государя. Следующим был Прохор, которому Пафнутьев передавал привет и заверял, что его любимая Решетова в перерывах от несения службы находится под защитой профессионально незаметных сотрудников Тайной Канцелярии. Потом наступила моя очередь, ну и немного Ивана: Алексия улетела и передавала пламенный привет, Виктория, как и Сашка Петров, под постоянным надзором. А в самом конце отец открыл принесенную с собой спортивную сумку и вручил мне планшет со всеми моими учебными принадлежностями, сопроводив это все соответствующим комментарием:

– Нечего, Алексей, всякой ерундой здесь маяться, лучше учёбу подтяни, а то ты у нас или болеешь после сверхнагрузок, или воюешь в Средней Азии, или в тюрьме сидишь по второму разу, или ещё какая ерунда приключается. Есть у кого домашнее задание спросить?

– Мне Инга Юсупова пропущенное помогала наверстывать, – вздохнул я, признавая правоту отца в делах получения образования.

– Вот и напиши ей с планшета на почту, чтоб она тебе текущее задание прислала. Надеюсь, не надо напоминать, что никаких пояснений по поводу твоего отсутствия в университете ей озвучивать не надо?

– Как скажешь, папа, все сделаю в лучшем виде. А вопрос можно?

– Валяй.

– Что насчёт прогулок? Хочется уже свежим воздухом подышать да свет белый увидеть…

– После обеда погуляешь, а пока займись учёбой, – строго сказал он.

– Будет исполнено, ваше императорское высочество. – Я встал и отправился на единственное свободное и более или менее «уединенное» место, коим являлась койка.

К моему немалому удивлению, Инга Юсупова как слала мне лекции с домашним заданием, так и продолжала слать. Понедельник не стал исключением. Причём девушка отправляла письма с вложениями без всяких комментариев и больше не пыталась выяснять причины моего отсутствия на занятиях в университете. Написал ей письмо с выражением благодарности и намёком «на дальнейшее сотрудничество в этой сфере».

Пока я разбирался с письмами и другими учебными материалами, «подельники» разошлись по своим камерам, решив мне не мешать, а я, довольно‑таки быстро закончив с домашним заданием, решил из любопытства пройтись и посмотреть их «хоромы».

Как оказалось, остальные четыре камеры находились в другом коридоре, вернее, это моя была в закутке и имела возможность размещения пары охранников у двери для более качественного надзора за помещенным злодеем. «Апартаменты» же отца, деда, Прохора и Ивана были одинаковы и меньше моих раза в два с половиной, напоминая пенал с койкой, маленьким столиком, табуретом, раковиной и отхожим местом. Вся мебель была прикручена к стенам и полу, а махонькое зарешеченное оконце света не давало вообще! Теперь я прекрасно понимал, почему моя камера использовалась для общего сбора – в остальных вместилось бы максимум трое человек, и то стоя.