Книга жизни
На рассвете скрипнула дверь, и Мэй Цунь ушла. Она не винила меня. Тихо оделась и выскользнула за дверь. Мы не попрощались. Мэй Цунь – единственная женщина, которую я когда‑либо любил, которая заставляла мое сердце болеть. И мы расстались молча.
Я обещал подарить ей розы. Абиссинские розы. Да существуют ли они вообще или это чья‑то выдумка? Лишь много лет спустя я узнал, что в Амстердаме, столице Нидерландов, находится один из самых известных цветочных рынков мира. Девяносто девять процентов роз поступают на базары именно оттуда. Все самые дорогие цветы продаются там. И именно там устанавливают цены на те или иные растения, а уж потом хрупкий живой товар доставляют самолетами во все уголки планеты. Когда у меня появились деньги и я смог позволить себе покупать розы, узнал, что абиссинская – не самая лучшая из них. У нее просто продолжительный период цветения и крупный бутон. Это всего лишь один из сортов роз.
Да, у меня появились деньги, я мог позволить себе купить розы любого сорта, но, увы, у меня уже не было любви. Парадокс: есть деньги, чтобы купить цветы, но некому эти цветы подарить.
Позже, когда я снова увидел Мэй Цунь, она была дважды разведенной и на тот момент разводилась в третий раз. Она зачахла, потеряла былую яркость. Ветреным днем она шла по улице в тюрбане, на руках держала ребенка… До сих пор думаю, что Мэй Цунь – добрая. Хотя, безусловно, доброта не означает счастье. Добросердечные люди легко доверяют всем, но обман причиняет им невыносимую боль. Однако об этом потом.
Я не очень хорошо разбираюсь в цветах. Признаться, самое поразительное растение, которое я видел, было горшечное «гранатовое дерево пота и крови».
Глава третья
Пришло время рассказать о прошлом.
В этом году старику[1] исполняется пятьдесят четыре года, а в книге жизни написано, что данный возраст – своеобразный рубеж. Итак, расскажу о том, что знаю. На улице пасмурно, идет дождь. Но до того как разразится гром, я успею произнести: «Клянусь небом, все, что я говорю, – правда».
Кровные узы – вот о чем я хотел порассуждать. Неважно, как далеко зайду в своем повествовании, признаюсь сразу, я самый обычный человек.
Даже если больше не вернусь туда ни на день, моей родиной все равно останется деревня Улян (это официальное название, а когда‑то давно было и другое, народное, созвучное с официальным). Деревня Улян, уезд Инпин, провинция Пинъюань.
Согласно документам, семейство У – коренные жители Инпина, а все же это не совсем так. В деревне говорят, что это семейство перебралось в Улян из уезда Хондун провинции Шаньси во времена династии Мин (хотя данные эти могут быть ненадежными, не зря считается: бумага все стерпит).
У всех членов семьи У есть отличительная особенность: третий позвонок грудного отдела толще, чем у среднестатистического человека. На ощупь кажется, будто под кожей спрятаны большие грецкие орехи. Утверждают, такая мутация произошла в процессе эволюции: членам семьи У так часто ломали спины, что их позвонки стали сопротивляться.
Если однажды отправитесь в Улян, вам придется выбрать одну из двух дорог: Национальное шоссе 303 или Провинциальное шоссе 505. Первое – сквозное, идет строго с севера на юг и пересекает три округа. Съезжайте с него за городом Инпин – и семь деревень спустя окажетесь на месте. Если выберете Провинциальное шоссе, идущее с северо‑запада на юго‑восток, вам нужно будет пересечь два округа. Съезд с дороги Храма неба, четыре деревни по пути – и вот вы в Улян.
В этих местах часто дует северо‑западный ветер. И зимой, и осенью. А когда в воздухе полно мокрой пыли, он трещит, будто мощная дрель. Поэтому деревья здесь не слишком прямые, зачастую стволы их наклонены на юго‑восток. Если на обочине дороги вы увидите подобное искривленное дерево, словно кивающее кому‑то, значит, мой родной дом уже близко.
Улян – большая деревня с населением три тысячи человек. На западе поселения располагаются бескрайние тростниковые болота, и каждая семья здесь зарабатывает на жизнь плетением циновок: Улян издревле славилась ковриками из тростника. Говорят, продукция нашей деревни завоевала золотую медаль на Всемирной выставке в Панаме в 1958 году. Так говорят, но самой медали я никогда не видел. Раньше мужчины здесь были ниже ростом, чем женщины. Все потому, что мужскому населению приходилось носить тяжелые тюки, наполненные мокрым тростником, а женщины, чтобы расплющить и разгладить стебли для циновок, постоянно тянулись вверх, стоя на высоких каменных катках.
Женщины в Улян всегда были фигуристыми. Удержаться от искушения хлопнуть какую‑нибудь из них по заду или ущипнуть было сложно. Ранним утром они выходили на улицу первыми, а затем мужчины выносили из домов связки тростника, собранного накануне. Женщины вставали на каменные катки и «расправляли» тростник, чтобы потом плести циновки. По всей деревенской улице одна за другой женщины стояли на круглых каменных катках. Усилием пальцев ног и упругих ягодиц они заставляли эти каменные катки двигаться взад‑вперед; груди женщин подрагивали, а головы были подняты вверх. Женщины балансировали на катках туда‑сюда, туда‑сюда. О, какие сильные у них были ноги, какие ловкие тела! Они походили на высококлассных балерин. Вот как выглядела раньше деревня Улян.
Такими я запомнил деревенских красавиц: очень высокие, энергичные, благоухающие, с полными круглыми ягодицами. Должен сказать, в то время я уже кое‑что понимал в представительницах прекрасного пола, моя рука не раз прикасалась к их задам. Когда тетушка катилась на каменном барабане вниз, чтобы раздавить тростник, ее ягодицы становились тугими и твердыми, как у лошади на марше, а когда поднималась вверх, ягодицы из твердых превращались в мягкие и упругие и дрожали, подобно стрелам на натянутых тетивах. Женщины двигались как смычки скрипок – раз‑и‑два‑и‑раз‑и‑два‑и… При движении назад раздавался характерный звук расплющенного тростника (тот впоследствии становился мягким, как шелк). Вот тогда‑то, под лучами восходящего солнца, я и ходил по деревне меж каменных катков, то и дело стараясь ущипнуть красавиц. Они, недовольные, вскрикивали. Это у нас называлось «есть лянфэнь»[2].
[1] Иероглиф 老夫, который употребляет автор, обозначает самоназвание пожилого человека. То есть здесь герой говорит о самом себе.
[2] Желеобразная закуска на основе крахмала или другого загустителя.
