Книга жизни
Биография дяди как военного была запятнана, о карьере не могло больше идти речи, и все быстро забыли, что он когда‑то служил. Хотя, по словам деревенских болтушек, поначалу дядя частенько уходил на болота и там во всю мощь кричал какие‑то непонятные слова. А на закате порой становился лицом к оранжево‑красному солнечному диску перед качающимся на ветру тростником и, как лев, ревел: «Артиллерия… К бою!» – все по уставу…
С тех пор как дядя лишился «трех бобов» на погонах, его жизнь пошла под откос. В деревне он стал никем. Его дразнили дети и презирали женщины, разминавшие, стоя на каменных катках, тростник. Как‑то одна из них рассказала подругам, что видела дядю на почте: он тайком собирал окурки. В другой раз он отправился в соседнее местечко Гуаньчжуан, и на нем были брюки с женской застежкой, те, что он когда‑то купил в качестве приданого для У Юйхуа.
– Лао Цай, ты лишь чуть выше наших барабанов, – поддразнивали деревенские. – Когда устраиваешься на постели с женой, как ей понять, лежишь ты или стоишь? Кто у вас на ком? Ты на ней или она на тебе?
Но, независимо от того, «кто был на ком», независимо от того, что они дрались не переставая, дядюшка с тетушкой все равно «делали это». Цай Гоинь не забывал о своем супружеском долге. За десять лет У Юйхуа родила одного за другим пятерых детей и пережила троих из них (это, кстати, еще одна причина, по которой жизнь дяди с тетей становилась все хуже и хуже).
Три первых года были особенно тяжелыми. Если дядя старался не обращать внимания на насмешки, то У Юйхуа просто не могла их вынести. Как‑то вечером перед сном она вдруг обратилась к мужу ласково:
– Я слышала, что Лао Ху приехал в городскую коммуну. Вы ведь братья по оружию, почему бы тебе не пойти поговорить с ним?
Дядя хоть и пал низко, но человеческое достоинство у него еще осталось, и он ответил однозначно:
– Нет.
После они отвернулись друг от друга и больше не проронили ни слова. У Юйхуа всю ночь проплакала. А на рассвете расчесала волосы обломком деревянного гребня и на цыпочках выбежала из дома – решила сама отправиться в коммуну.
За несколько лет замужества она растеряла былую красоту, былую стать. После рождения второго ребенка груди У Юйхуа сморщились, как два старых баклажана, высушенных на солнце. Она исхудала. Длинные волосы давно были острижены и проданы, а то, что осталось на голове, напоминало старое воронье гнездо. Лицо бывшей красавицы покрылось пигментными пятнами, и щеки больше не румянились. У Юйхуа походила на огромного жука‑богомола, и лишь ноги ее сохранили прежнюю стройность и изящество.
Вот этими длиннющими ногами она вбежала в здание городской коммуны, затем зарыдала и закатила безобразную сцену. Называла Лао Ху лжецом (ведь именно он в прошлом одолжил дяде джип для сватовства), говорила, что Лао Ху с ее муженьком заодно, оба ее обманули! У Юйхуа валялась по полу и проклинала Лао Ху на чем свет стоит. А тот ужасно испугался скандала, поскольку его уже понизили в должности и отправили служить в менее престижное место (именно так он оказался в коммуне). На шее Лао Ху вспухли вены. Он решил не спорить с разгневанной женщиной. И спустя некоторое время выбил Цай Гоиню пенсию по инвалидности (что вполне заслужено, на теле у дяди было 7 ранений), которая давала право на ежемесячную субсидию в размере семи юаней. Словом, дядюшка еще и выиграл от шумихи, которую подняла тетушка.
Глава четвертая
Дядя – мой благодетель и одновременно враг.
Когда мне исполнилось семь дней от роду, он встал под старой японской софорой, на которой висел храмовый колокол, высоко поднял меня, завернутого в пеленки, над головой и сказал:
– Это – ребенок всей деревни. Он общий!
Подобное заявление сошло дяде с рук, ибо к тому времени он уже был секретарем первички в Улян. Предыдущего партсекретаря после «Большого скачка»[1] сняли с должности по обвинению в сокрытии и присвоении урожая. А дядя благодаря прошлым военным заслугам заступил на его место (случилось это на четвертом году его совместной жизни с У Юйхуа). Была зима, на поле оставалась только морковь. Но для голодных и морковь – пряник. Став секретарем, дядя продолжил политику предшественника, он тоже стал скрывать урожай, но с той разницей, что не тащил корнеплоды домой. Дядя приказывал срезать ботву, чтобы у контролирующих органов крестьянской общины создавалось впечатление пустого поля, а затем ночью созывал людей есть морковь. Не отходя от грядок, дабы не оставлять следов преступления.
Однако и дядю раскрыли. Начальник отдела народной вооруженной милиции Ху лично привез в Улян рабочую группу для проведения расследования. И суровым голосом сообщил:
– По минному полю ходишь, приятель! Смотри не подорвись!
Дядя сделал вид, что не понял:
– Не подорваться на мине, заложенной американцами?
Начальник Ху рявкнул:
– Узнаю, что вы скрываете урожай, под трибунал пойдешь!
– Ты будешь судить меня? – взбесился дядя. – Да разве не я рекомендовал тебя для вступления в партию? Разве не я замолвил за тебя словечко? Отвечай! И после всего этого ты возьмешь меня под стражу, Ху Жибай?
Дядя оглянулся на деревенских, стояла гробовая тишина. Глаза голодных людей горели зеленым огнем, словно они были призраками.
– Мы, честное слово, ничего не утаиваем, – спокойно продолжил дядя. – Поле чистое!
Начальник Ху сказал:
– Дружище, у меня есть ордер на твой арест. И я всеми правдами и неправдами добьюсь твоего снятия с должности.
Тогда дядя наклонился и прошептал начальнику в самое уху:
– Ну, если тебе так надо, есть недостача. Несколько полей моркови, всего около полутонны!
– И где все это?
Дядя похлопал себя по животу:
– Вот тут. Мы съели.
Ху Жибай забеспокоился:
– А вдруг комиссия найдет морковь?
– Да пусть ищет, – дядя махнул рукой. – Найдут – снимут меня!
[1] Экономическая и политическая кампания в Китае с 1958 по 1960 год, целью которой ставился подъем экономики страны.
