Книга жизни
Жители деревни называли Цай Гоиня мужиком с железным языком и стальными зубами. Ради них он рисковал жизнью, выгораживая перед милицией. И хотя дядя получил серьезное предупреждение, ему удалось спасти для земляков урожай с нескольких десятков му[1]. В результате каждой семье в Улян пришлось соблюдать «морковную диету» шесть месяцев кряду. Пока наконец спрятанные в земле корнеплоды не проросли и не стали вызывать тошноту и рвоту. Сегодня каждый знает, что морковь богата витаминами А и С, содержит кальций, и это делает ее очень важным продуктом здорового питания. А в те времена мы морковь ненавидели, она сидела у нас в печенках. Но, тем не менее, она спасла жизнь всей деревне и, конечно, мне тоже.
Когда я остался без матери, мне понадобилась кормилица. И родственники стали искать такую женщину среди соседок. Помните, я писал, что часто трогал груди, так вот, именно по этой причине: дядя носил меня из дома в дом и просил для меня молока. Происходило кормление под его неусыпным приглядом. Молока в те времена у женщин было мало, высасывать его было трудно, и пахло оно кислой морковью. Теперь бы такой продукт назвали «йогуртом с каротином и витамином С».
Всю свою жизнь я ненавижу морковь. Мое детство пропиталось ее запахом, и каждая моя отрыжка пахла гадким корнеплодом, а избыток каротина и витамина С вытекал из моей задницы! Соседки смотрели на меня, как на дуло пистолета с ядовитыми пулями, когда я бесстыдно «отнимал» живительную жидкость у их детей. И каждая соседка скрежетала зубами от ненависти! Но статус секретаря партячейки был как специальный пропуск, позволявший дяде ходить по дворам и требовать, чтобы кормящие матери заботились и обо мне тоже.
Да, женщины в деревне меня ненавидели. Они смотрели на меня, как на волчонка. И, хотя соглашались покормить, делали это неохотно. Еще бы, я не раз кусал их соски! Если б они занимались боевыми искусствами, думаю, изуродовали бы меня. Но, заискивая перед дядей, лишь журили и без конца тыкали пальцем в лоб, повторяя: «Ах ты собачка кусачая!», и шипели, сдерживая боль. (Кстати, возможно благодаря этому тыканью моя лобная кость весьма прочна, и я даже выжил после серьезной автомобильной аварии.)
Поначалу, когда соседки кормили меня грудью, дядя отворачивался, сидел на корточках во дворе и молча курил. Но позже привык и перестал стесняться, наоборот, наслаждался процессом так же, как и я. В деревне говорили, что я сосу ртом, а он «ест» глазами. Изредка, когда мужа кормилицы не было дома, дядя флиртовал с женщиной и даже помогал нескольким соседкам сцеживать молоко, при этом оно брызгало из соска ему в лицо!
Признаюсь откровенно, из‑за меня репутация дяди сильно пострадала. Однажды была очередь женщины из семьи Гошэн меня кормить (позднее я стал называть ее третьей тетей). До сих пор помню, что у нее была родинка на груди, и родинка эта произвела на меня глубокое впечатление – я ее чуть не откусил! Как же кричала третья тетя, как она кричала! И что зубы у меня, как у злой собаки, и что я волчонок в овечьей шкуре! А я был постоянно голоден и вправду, вероятно, вел себя как волчонок. В тот день я долго сосал грудь третьей тети, но, кроме пота, ничего не высосал. Ведь в то злополучное «морковное» время и кормилица моя недоедала, кожа ее истончилась, всякое прикосновение причиняло тетушке боль, грудь ее сморщились так, что молоко невозможно было выдавить. Я злился, что нет молока, гневался и вдруг… услышал пронзительный крик! Вопли женщины из семьи Гошэн напугали всю деревню. На крик примчался дядя. В панике он схватил одной рукой третью тетю за грудь, а другой начал щипать меня за подбородок. Конечно, он хотел вынуть сосок женщины из моего рта! Однако когда прибежали соседки, они все поняли по‑своему. Представьте картину: дядя вцепился в окровавленную грудь женщины из семьи Гошэн, и на груди этой болтаюсь я!
Много было потом разговоров. Наши семьи поссорились вусмерть. Глава семейства Гошэн избил во дворе свою жену (не посмотрел даже на ее больные соски!). А У Юйхуа окатила дядю ледяной водой, накричала на него и не пустила в дом ночевать!
Теперь, когда женщины видели моего дядю, они говорили: «Старый пес тащит злобного щенка, беда не приходит одна».
Да, в детстве я действительно был бедствием. А бедствием в Улян называли «кусок крысиного дерьма в кастрюле с супом».[2] Казалось, вся деревня меня презирала, я был для земляков синонимом разрушения. И всякий раз читал в их глазах ненависть.
Но как только деревня собиралась по звону колокола, ненависть превращалась… в доброту. Да‑да! О, как мудры были наши предки, изобретшие иероглифы! Как тонко удалось им прочувствовать сердца людей! Приглядитесь к символу «милосердие», он состоит из графем «два» и «человек». То есть иероглиф обозначает помощь одного индивидуума другому. Две переплетенные шелковые нити и сердце означают доброту. Людям нужно быть рядом, чтобы равняться друг на друга и уравновешивать один другого. Гораздо позже я понял, что доброту нужно внушать и взращивать.
Признаюсь, в детстве я совершал много плохих поступков, помимо того, что щипал женщин за зады и кусал за соски. И меня не раз наказывали. Страшнее всего было, когда дядя уехал в город на собрание, а земляки повесили меня на дереве. Вспоминая обо всем, что сделал, уверен: будь я постарше, за содеянное меня легко можно было бы упрятать в тюрьму.
В восемь лет я перешел во второй класс начальной школы и однажды решил заслужить похвалу, совершить что‑то хорошее. Но вместо этого сделал все наоборот. В то время школа призывала «уничтожать главных вредителей»[3], и каждый ученик должен был сдавать по три крысиных хвоста в неделю. Для семей в Улян это не было проблемой. Но для такого сироты, как я, подобная задача казалась трудной. Тем более что дядя уехал в город. Чтобы выполнить и перевыполнить задание, я поймал крысу, привязал к ее лапке веревку, окунул зверька (по совету старших товарищей) в парафиновое масло (его я украл из штаба бригады), веревку поджег и запустил грызуна в большую нору (которую заприметил накануне). Идея была проста: выманить дымом из норы всех вредителей и переловить.
Вот только план с треском провалился: у норы оказалось два входа‑выхода, и подожженный мной грызун выскочил там, где я совсем не ожидал. А за ним в разные стороны прыснули еще шесть «хвостов», так что ни одной крысы я не поймал. Но это еще не самое плохое. Подожженная мной бедолага сначала прыгнула на стог сена, затем поочередно еще на три и, наконец, забежала в ближайший двор. В мгновение ока весь двор затянуло дымом! Катастрофа!
Когда примчались деревенские с ведрами, пожар был в разгаре! Четыре стога превратились в пылающие горы, их уже невозможно было потушить. И огонь продолжал распространяться. А неподалеку находился скотный двор, а за ним – амбар, где вся деревня хранила урожай… Кошмар!
В тот день ветер дул с северо‑востока и помогал огню занимать все новые и новые позиции. Пламя вот‑вот грозило добраться до скотного двора. Улянцы были в ужасе.
Некоторые вопили:
– Боже, как это остановить?
[1] Традиционная китайская мера площади, в настоящее время равная 1/15 гектара.
[2] Аналог российской поговорки «Ложка дегтя в бочке меда».
[3] Это было частью политики «Большого скачка», принятой в конце 1950‑х годов, и называлось официально «борьбой с четырьмя вредителями»: крысами, комарами, мухами и воробьями. Целью кампании было улучшение функционирования сельского хозяйства, однако вмешательство в природу обернулось экологической катастрофой, и кампанию быстро свернули.
