Книга жизни
Другие беспомощно качали головами:
– Все пропало, все кончено! Наша деревня обречена!
И тут вперед выступил Лян Уфан, самый умный юноша в деревне. В голову ему пришла блестящая идея:
– Огонь уже не потушить. Девятый дедушка, третий дядя, даже не пытайтесь это сделать. Просто перекройте ему путь с южной стороны, тогда скотный двор и амбар не сгорят.
Люди вступили в яростную борьбу со стихией. И победили! Но один дом все же сгорел дотла, и двор был окутан ядовитым дымом. Стали искать виноватого. И те, кто посоветовал мне окунуть крысу в парафин, именно они тут же меня «сдали».
– Это он, это он! – кричали «знатоки повадок грызунов» и тыкали в меня пальцами. – Дю[1], это сделал Дю!
Меня моментально схватили и вывели из толпы. Я затрясся от страха!
В качестве наказания меня повесили на дереве во дворе сгоревшего дома.
В тот вечер я понял, что взглядом можно убить. Вместе с летящим пеплом на меня хлынула ненависть. Она затопила двор. Мужчины, женщины, дети – у всех у них в глазах сверкали злобные огоньки, как у безмолвных голодных волков! Нет, они были даже страшнее, чем волки. Я попал в «море ненависти», в эпицентр давно сдерживаемых негативных эмоций. Все, что наболело внутри, вдруг перелилось через край, и я это видел в голодных глазах земляков. Казалось, они готовы съесть и меня, и друг друга. (Только спустя много лет я узнал, что такое «стадный инстинкт».) От страха я описался.
И в тот самый момент из города вернулся дядя. Спрыгнув с допотопного, тарахтящего на всю округу мотоцикла, он бросился во двор и с негодованием закричал (у него все еще был характерный северо‑восточный акцент):
– Что такое?! Какой ублюдок это сделал?!
Люди тут же стали высказывать свои обиды! Перебивая друг друга, они давали волю эмоциям, и это напоминало взорвавшийся пороховой склад, или развороченное осиное гнездо, или собрание тараканов, вылезших вечером из многочисленных щелей. Мне припомнили все! Вывод был такой: связать и отправить меня в участок!
Когда народ наконец успокоился и глаза земляков потускнели, на Улян уже опустилась ночь. Дядя не проронил ни слова, лишь, заложив руки за голову, ходил туда‑сюда под деревом, на котором я висел. Он, конечно, свирепел, но… молчал, пока люди не перестали брызгать слюной. А потом, подняв руку, указал на меня:
– Но… он ведь еще ребенок… Он ребенок!
Эту фразу дядя повторил девять раз подряд.
Слова были подобны касторовому маслу[2]. Дядя сыпал ими до тех пор, пока гнев в сердцах людей не угас. Толпа притихла. Кто‑то закашлялся. Наконец раздался робкий голос:
– Мы только хотели припугнуть хулигана! Чтоб неповадно было.
И все стали повторять:
– Чтоб неповадно было! Да, чтоб было неповадно…
Дядя кивнул. И, указав на меня, вдруг сердито крикнул:
– Какой позор! Вот негодяй!
Что я говорил? Сила толпы! Власть толпы, ее влияние – заразительны. Ветер разносит это влияние по свету. А дует ветер повсюду. Он невидим, у него нет формы, зато есть результаты его присутствия.
В этих местах ветер называют экзотическим словом «сибирь». Так повелось еще с 60‑х годов прошлого века, когда по радио часто упоминали о «холодном сибирском циклоне». Со временем понятие «холодный циклон» исчезло, зато термин «сибирь» укоренился в лексиконе улянцев. Подобное заимствование означает, что жители деревни не ксенофобы[3].
Мои земляки отождествляют ветер с циклоном, поскольку и у первого, и у второго, по их мнению, сложная «холостяцкая» натура. И в том и в другом мои земляки видят величественную одухотворенность, всепоглощающую чувственность, жадное стремление к красоте и ожидание схождения с небес красавицы Лин[4].
В этом смысле понятие «ветер» наиболее тесно связано с двумя другими – «любовь» и «прах». «Ветер», «любовь» и «прах» – это осознание как единой сущности разных периодов времени, вроде бы не связанных между собой. Или как образа воздушного змея в поэтических лучах предзакатного солнца с тянущейся за ним символической прядью оборванных тросов: прошлое уже позади, и оно больше никогда не повторится.
«Любовь» и «прах», объединенные «ветром», являются олицетворением времени. В понимании времени есть мистическая совокупность праха, созданного годами разрушений, и скрытой под слоем пыли любовью, готовой пробиться к солнцу, как крохотный росток, в любой момент. Но, независимо от времени, даже в безветренные дни может произойти чудо, и сквозь прах и пыль прорастет робкий стебелек любви.
И все же ветер оставляет свой след на всем, чего коснется: посмотрите на листья, все они разные[5]. Так и на лицах людей, как считают в Улян, прожитые годы оставляют следы «сибири», ветра, объединяющего любовь и прах.
В каждом регионе свои обычаи. Они отражают специфические привычки населения. Я уже упоминал, что жители Улян в основном едят лапшу: простую, суп с лапшой, овощные гнезда с лапшой и т.д. И во всякое блюдо добавляют чили. Это любимая приправа моих земляков. Острое здесь едят каждый день. А если употреблять в пищу много острого, на лице появятся прыщи. Поэтому, оказавшись неподалеку от моих родных мест, не удивляйтесь, столкнувшись с прыщавым юношей, будьте уверены, парень наверняка из Уляни.
Обычаи, связанные с едой, – основа основ. Затем следуют обычаи приема гостей. Когда ждете кого‑то, следует приготовить минимум два блюда и подать вино. Сейчас некоторые считают, что вино – «культурный» напиток. Но это слишком высокопарно. Есть у вина оборотная сторона – пьянство. В Улян принято, чтоб пришедшие напивались до чертиков. Вот наивысшее гостеприимство! Если гость нализался в хлам, для хозяев это большая честь. Такого упившегося визитера нередко сажают в повозку и колесят с ним по всей деревне, чтобы показать, насколько хозяева достойные люди!
[1] Обращение «Дю» можно перевести как «брошенный», «потерянный».
[2] Лекарственное средство, изготовляется из семян клещевины обыкновенной. Используется, в частности, в качестве слабительного. Иносказательно, слова Цай Гоиня были землякам неприятны (как касторка), но оказали отрезвляющее, «оздоровительное» действие.
[3] Ксенофобия – неприятие чего‑либо чужого.
[4] Идиома: ожидание внезапного появления возлюбленной, аналог русской поговорки «Ждать принца на белом коне».
[5] Ср.: у любого человека есть что вспомнить (и хорошее, и плохое).
